Том кивает.

— Какая точность. — Саму блондинку, по акценту, он определяет как жительницу Манхэттена, причем с окраин. — Вы что, из полиции?

Женщина снова смеется — на сей раз глубже и дольше. Ее смех приятен на слух.

— Я? О нет. Ни в коем случае. Я просто фрилансер, пишу статьи о путешествиях. Для разных изданий — от «Лонли плэнет» до «Конде-Наст». — Она наклоняется к столику Тома. — Тина, Тина Риччи.

— Рад познакомиться, Тина. — Том пожимает ей руку.

Она смотрит в его теплые карие глаза и ждет ответного шага. Ждет, что он пригласит ее за свой столик. Ждет, уверенная, что будет и продолжение…

Но Том молчит. Он чувствует себя неловко и отводит взгляд. Сердце бьется, словно он только что выдержал три раунда на ринге в Комптоне. Тина по-прежнему смотрит на него. Бьет гонг. Второй раунд; Том впервые в жизни загнан в угол и не знает, как быть.

Венеция

Наши дни

Он изменился. Он больше не добрый самаритянин, что помог ей, заблудившейся в темном лабиринте улиц. Не тот, кто предложил руку помощи потерянной девушке, бежавшей из дома сломя голову после ссоры с отцом.

И одет он теперь по-другому. На плечах у него черная мантия, а лицо скрывает зловещая серебристая маска.

Девушка корчится от боли. Ее, связанную и с кляпом во рту, волокут по замшелым доскам настила. В тайное место. К алтарю возлияния, где палач напоит воду кровью жертвы.

Он подтаскивает девушку к краю, так что голова повисает в сверхъестественном пространстве между небом и землей. В лимбе, где он похитит у нее душу. Стоит поднять взгляд прямо на него, и обряд начинается.

Ножом палач делает надрез у левого уха и проводит лезвием под маленьким подбородком, оставляя длинную красную линию. Из тонкого горла доносятся булькающие звуки. Кляп во рту обвисает. Из разреза ударяет красный фонтан. Раздается плеск, и жадные черные воды пьют, пока девушка не истекает кровью совсем.

С полным безразличием он швыряет тело на настил, и голова девушки глухо ударяется о покрытие. Затем он разворачивает инструменты, необходимые, дабы завершить кровавый обряд. Встает на колени и молится. Его доктрина прошла сквозь века. Его молитва — словесная цепь нерушимой веры.

Вскоре у него в голове рождается шепот. Набирающий силу хор голосов, молитва всех, кто приходил и убивал до него. Обряд завершен, и пение посвященных достигает пика.

Он заворачивает липкий от крови труп грешницы в черный полиэтилен и прячет под брезентом в гондоле. Остается дождаться наступления темноты.

Наконец на пол лодочного сарая ложатся млечные полосы лунного света. Долгое, мертвенное ничто звенит в ушах и пенится в жилах. Он вдыхает это ничто. Поглощает его темноту. Позволяет перестроить себя.

Неосвещенная гондола бесшумно скользит по городским каналам — к выходу в лагуну.

Наступает начало конца. Конца, задуманного за шесть столетий до Рождества Христова.

На улицах холодно, темно и пустынно. Всего пять утра, но Том уже час как на ногах, гуляет по величественным мостам города. Местные говорят: лучший способ узнать Венецию — заблудиться в ней. Том на полпути к цели; он только знает, что идет в сторону моста Риальто.

С постели Тома подняла то ли выработанная годами привычка рано вставать, то ли смена часовых поясов, которая сбила внутренние ритмы. А может, и то, что Том по-прежнему пытается понять, отчего прошлым вечером он не пригласил Тину — как ее полное имя? Кристина? — выпить с ним или даже поужинать? Нужные слова, так легко приходящие на ум сейчас, тогда застряли в горле, будто у неопытного подростка.

У подножия моста Том перегибается через перила и смотрит на воду в канале. Голова идет кругом. Ну и пусть, чего, в самом деле, он ожидал от короткой беседы с женщиной в кафе?

Сейчас хорошее время дня, самое то, чтобы освежить голову и посмотреть город. Венеция будто полностью в распоряжении Тома, как на выставке в галерее искусств. А показать Венеции есть что: полторы сотни каналов, связанных четырьмя сотнями мостов. Сто семнадцать обособленных островов. Триста улиц.

Том поднимает голову — он что-то услышал.

Похоже, местные собираются на работу, запускают первые из колес повседневной жизни Венеции. Может, и священники поднимаются на утреннюю молитву.