Шрифт:
ЭРОТИЧЕСКАЯ ПОЭЗИЯ
Лука Мудищев
Поэма
Человек и человек — люди. Яйцо и яйцо — муди. Мои богини! Коль случится Сию поэму в руки взять — Не раскрывайте. Не годится И неприлично вам читать. Вы любопытны, пол прекрасный, Но воздержитесь на сей раз. Здесь слог письма весьма опасный! Итак, не трогать, прошу вас. Что ж, коли срать не хотите, То, так и быть, её прочтите. Но после будете жалеть: Придётся долго вам краснеть! Пролог
Природа женщин сотворила, Богатство, славу им дала, Меж ног отверстье прорубила, Его п***ю назвала. У женщин всех п***а — игрушка Мягка, просторна — хоть куда, И, как мышиная ловушка, Для нас открыта всех завсегда. Она собою всех прельщает, Манит к себе толпы людей, И бедный х*й по ней летает, Как по сараю воробей. П***а — создание природы, Она же-символ бытия. Оттуда лезут все народы, Как будто пчёлы из улья. Тебя, х*й длинный, прославляю, Тебе честь должно воздаю! Восьми вершковый, волосистый, Всегда готовый бабу е*ь, Тебе на лире голосистой До гроба буду песни петь. О, х*й! Ты дивен чудесами, Ты покоряешь женский род, Юнцы, и старцы с бородами, И царь державный, и свинья, П***а, и б***ь, и грешный я… I
Дом двухэтажный занимая, У нас в Москве жила-была Вдова, купчиха молодая, Лицом румяна и бела. Покойный муж её мужчина Ещё не старой был поры, Но приключилась с ним кончина Из-за её большой дыры. На передок все бабы слабы, Скажу, соврать тут не боясь, Но уж такой е***вой бабы И свет не видел отродясь. Несчастный муж моей купчихи Был парень безответно тихий, И, слушая жены приказ, *б в день её по десять раз. Порой он ноги чуть волочит, X*й не встаёт, хоть отруби, Она же знать того не хочет — Хоть плачь, а всё равно **и. В подобной каторге едва ли Протянешь долго. Год прошёл, И бедный муж в тот мир ушёл, Где нет ни **ли, ни печали… О, жёны, верные супругам! Желая также быть вам другом, Скажу: и мужниным м**ам Давайте отдых вы, мадам. Вдова, не в силах пылкость нрава И женской страсти обуздать, Пошла налево и направо Любому-каждому давать. Её **ли и пожилые, И старики, и молодые — Все, кому **ля по нутру, Во вдовью лазили дыру. О, вы, замужние и вдовы! О, девы! (Ц**ки тут не в счёт.) Позвольте мне вам наперёд Сказать про **лю два-три слова. ***тесь все вы на здоровье, Отбросив глупый ложный стыд, Позвольте лишь одно условье: Поставить, так сказать, на вид: ***тесь с толком, аккуратней: Чем реже **ля, тем приятней, И боже вас оборони От беспорядочной **ни. От необузданности страсти Вас ждут и горе, и напасти; Вас не насытит уж тогда Обыкновенная е**а… Три года в е**е бесшабашной Как сон для вдовушки прошли. И вот томленья муки страстной И грусть на сердце ей легли. Её уж то не занимало, Чем раньше жизнь была красна, Чего-то тщетно всё искала И не могла найти она. Всех ***рей знакомы лица, Их ординарные х** Приелись ей, и вот вдовица Грустит и точит слез струи. И даже ***ей в час обычный Ей угодить никто не мог: У одного х** неприличный, А у другого короток, У третьего — уж очень тонок, А у четвёртого м**е Похожи на пивной бочонок И зря колотят по м***е. То сетует она на яйца — Не видно, точно у скопца; То х** не больше, чем у зайца… Капризам, словом, нет конца. Вдова томится молодая, Вдове не спится — вот беда. Уж сколько времени, не знаю, Была в бездействии п***а. И вот по здравом рассужденье О тяжком жребии своём Она к такому заключенью Пришла, раскинувши умом: Чтоб сладить мне с лихой бедою, Придётся, видно, сводню звать: Мужчину с длинною е**ою Она сумеет подыскать. II
В Замоскворечье, на Полянке, Стоял домишко в три окна. Принадлежал тот дом мещанке Матрёне Марковне. Она Жила без горя и печали И эту даму в тех краях За сваху ловкую считали Во всех купеческих домах. Но эта Гименея жрица, Преклонных лет уже девица, Свершая брачные дела, И сводней ловкою была. Наскучит коль купчихе сдобной Порой с супругом-стариком — Устроит Марковна удобно Свиданье с ***рем тайком. Иль по другой какой причине Свою жену муж не ***т, Та затоскует по мужчине — И ей Матрёна х** найдёт. Иная, в праздности тоскуя, Захочет для забавы Х** — Моя Матрёна тут как тут, И глядь — бабёнку уж **ут. Мужчины с ней входили в сделку: Иной захочет гастроном Свой х** полакомить — и ц**ку Ведёт Матрёна к нему в дом… И вот за этой, всему свету Известной своднею, тайком, Вдова отправила карету, И ждёт Матрёну за чайком. Вошещи, сводня помолилась, На образ истово крестясь, Хозяйке чинно поклонилась И так промолвила, садясь: «Зачем позвала, дорогая? Али во мне нужда какая? Изволь-хоть душу заложу, Но на тебя я угожу. Коль хочешь, женишка спроворю. Аль просто чешется м***а? И в этом разе завсегда Готова пособить я горю! Без **ли, милая, зачахнешь, И жизнь те станет не мила. Такого ***ря, что ахнешь, Я для тебя бы припасла!» «Спасибо, Марковна, на слове! Хоть ***рь твой и наготове, Но пригодится он едва ль, Твоих трудов мне только жаль! Мелки в наш век пошли людишки! Х**в уж нет — одни х**шки. Чтоб х** длинного достать, Весь свет придётся обыскать. Мне нужен крепкий х**, здоровый, Не меньше, чем восьмивершковый Не дам я мелкому х** Посуду пакостить свою! Мужчина нужен мне с ***ою С такою, чтоб когда он**, Под ним вертелась я юлою, Чтобы глаза ушли под лоб, Чтоб мне дыханье захватило, Чтоб зуб на зуб не попадал, Чтоб я на свете всё забыла, Чтоб х** до сердца доставал!» Матрёна табачку нюхнула, О чём-то тяжело вздохнула И, помолчав минутки две, На это молвила вдове: «Трудненько, милая, трудненько Такую подыскать **ду. Восьмивершковый!.. Сбавь маленько, Поменьше, может, и найду. Есть у меня туг на примете Один мужчина. Ей-же-ей, Не отыскать на целом свете Такого х** и м***й! Я, грешная, сама смотрела Намедни х** у паренька И, увидавши, обомлела — Совсем пожарная кишка! У жеребца и то короче! Ему не то что баб скоблить, А, будь то сказано не к ночи, Такой ***ой чертей глушить! Собою видный и дородный, Тебе, красавица, под стать. Происхожденьем благородный, Лука Мудищев его звать. Да вот беда — теперь Лукашка Сидит без брюк и без сапог — Всё пропил в кабаке, бедняжка, Как есть, до самых до порток». Вдова восторженно внимала. Рассказам сводни о Луке И сладость е**и предвкушала В мечтах об этом е***ке. Не в силах побороть волненья, Она к Матрёне подошла И со слезами умиленья Её в объятия взяла: «Матрёна, сваха дорогая, Будь для меня ты мать родная! Луку Мудищева найди И поскорее приведи. Дам денег, сколько ты захочешь, А ты сама уж похлопочешь, Одень приличнее Луку И будь с ним завтра к вечерку». «Изволь, голубка, беспременно К нему я завтра же пойду, Экипирую преотменно, А вечерком и приведу». И вот две радужных бумажки Вдова выносит ей в руке И просит сводню без оттяжки Сходить немедленно к Луке. Походкой скорой, семенящей Матрёна скрылася за дверь, И вот вдова моя теперь В мечтах о е**е предстоящей. III
Лука Мудищев был дородный Мужчина лет так сорока Жил вечно пьяный и голодный В каморке возле кабака. В придачу к бедности мизерной Еще имел он на беду Величины неимоверной Восьмивершковую е**у. Ни молодая, ни старуха, Ни б***ь, ни девка-потаскуха, Узрев такую благодать, Не соглашались ему дать. Хотите верьте иль не верьте, Но про него носился слух, Что он е**ой своей до смерти За** каких-то барынь двух. И вот, совсем любви не зная, Он одинок на свете жил И, х** свой длинный проклиная, Тоску-печаль в вине топил. Но тут позвольте отступленье Мне сделать с этой же строки, Чтоб дать вам вкратце поясненье О роде-племени Луки. Весь род Мудищевых был древний И предки нашего Луки Имели вотчины, деревни И пребольшие е***ки. Из поколенья в поколенье Передавались те х**, Как бы отцов благословенье, Как бы наследие семьи. Мудищев, именем Порфирий, Ещё при Грозном службу нёс И, поднимая х**м гири, Порой смешил царя до слёз. Покорный Грозного веленью, Своей е**ой без затрудненья, Он раз убил с размаху двух В вину попавших царских слуг. Другой Мудищев звался Саввой, Петрово дело защищал, И в славной битве под Полтавой Он х**м пушки прочищал! При матушке Екатерине, Благодаря своей махине, В фаворе был Мудищев Лев, Блестящий генерал-аншеф. Сказать по правде, дураками Всегда Мудищевы слыли, Зато большими е***ками Они похвастаться могли. Свои именья, капиталы Спустил Луки распутный дед, И наш Лукаша, бедный малый, Был нищим с самых юных лет. Судьбою не был он балуем, И про Луку сказал бы я: Судьба его снабдила х**м, Не дав в придачу ни х**. IV
Настал вот вечер дня другого. Одна в гостиной ждёт-пождёт Купчиха гостя дорогого, А время медленно идёт. Под вечерок она в пахучей Помылась розовой воде И смазала на всякий случай Губной помадою в п***е. Хоть всякий х** ей не был страшен, Но тем не менее ввиду Такого х**, как Лукашин, Она боялась за п***у. Но чу! Звонок! О миг желанный! Прошла ещё минута-две — И гость явился долгожданный — Лука Мудищев — ко вдове. …Склонясь, стоял пред нею фасом Дородный видный господин И произнёс пропойным басом: «Лука Мудищев, дворянин». Он вид имел молодцеватый: Причёсан, тщательно побрит, Одет в сюртук щеголеватый, Не пьян, а водкою разит. «Ах, очень мило!.. Я так много О вашем сльшала…» — вдова Как бы смутилася немного, Сказав последние слова. «Да-с, это точно-с; похвалиться — Могу моим!.. Но впрочем, вам Самим бы лучше убедиться, Чем верить слухам и словам!» И, продолжая в том же смысле, Уселись рядышком болтать, Но лишь одно имели в мысли: Как бы скорей **ню начать. Чтоб не мешать беседе томной, Нашла Матрёна уголок, Уселась в нём тихонько, скромно И принялась вязать чулок. Так близко находясь с Лукою, Не в силах снесть Тантала мук, Полезла вдовушка рукою В карман его суконных брюк. И от её прикосновенья X** у Луки воспрянул вмиг, Как храбрый воин пред сраженьем — Могуч, и грозен, и велик. Нащупавши е**ак, купчиха Мгновенно вспыхнула огнём. И прошептала нежно, тихо, Склонясь к нему: «Лука, пойдём!». И вот вдова, вдвоём с Лукою. Она и млеет, и дрожит, И кровь её бурлит рекою, И страсть огнём её палит. Снимает башмачки и платье, Рвёт в нетерпенье пышный лиф, И, обе сиськи заголив, Зовёт Луку в свои объятья. Мудищев тоже разъярился; Тряся огромною е**ой, Как смертоносной булавой, Он на купчиху устремился. Ее схватил он поперёк И, бросив на кровать с размаху, Заворотил он ей рубаху, И х** всадил ей между ног. Но тут игра плохою вышла: Как будто ей всадили дышло, Купчиха начала кричать, И всех святых на помощь звать. Она кричит — Лука не слышит, Она сильнее всё орёт — Лука, как мех кузнечный, дышит И знай себе вдову **ёт. Услышав крики эти, сваха Спустила петли у чулка И говорит, дрожа от страха: «Ну, знать, за** её Лука!» Но через миг, собравшись с духом, С чулком и спицами в руках Спешит на помощь лёгким пухом И к ним вбегает впопыхах. И что же зрит? Вдова стенает, От боли выбившись из сил, Лука же ж**у заголил, И жертву *ть всё продолжает. Матрёна, сжалясь над вдовицей, Спешит помочь скорей беде И ну колоть вязальной спицей Луку то в ж**у, то в м**е. Лука воспрянул львом свирепым, Старуху на пол повалил И длинным х**м, словно цепом, По голове её хватил. Но всё ж Матрёна изловчилась, Остатки силы собрала, Луке в м**е она вцепилась И напрочь их оторвала. Взревел Лука и ту старуху Е**ой своей убил, как муху — В одно мгновенье, наповал, И сам безжизненный упал. Эпилог
И что же? К ужасу, Москвы, Наутро там нашли три трупа: Средь лужи крови труп вдовы, С п***ой, разъ**анной до пупа, Труп свахи, распростёртый ниц, И труп Лукаши без яиц. Три дня Лукашин красный х** Лежал на белом покрывале, Его все девки целовали, Печален был их поцелуй… Вот наконец и похороны. Собрался весь торговый люд. Под траурные перезвоны. Три гроба к кладбищу несут. Народу много собралося, Купцы за гробом чинно шли И на серебряном подносе М**е Лукашины. несли. За ними — медики-студенты В халатах белых, без штанов. Они несли его патенты От всех московских бардаков. К Дашковскому, где хоронили, Стеклася вся почти Москва. Там панихиду отслужили, И лились горькие слова. Когда ж в могилу опускали Глазетовый Лукашкин гроб, — Все б**ди хором закричали: «Лукашка! Мать твою! у**!» …Лет через пять соорудили. Часовню в виде елдака, Над входом надпись водрузили: «Купчиха, сводня и Лука». Александр Пушкин
Царь Никита и сорок дочерей
Сказка
Царь Никита жил когда-то Праздно, весело, богато, Не творил добра, ни зла, И земля его цвела. Царь трудился понемногу, Кушал, пил, молился богу И от разных матерей Прижил сорок дочерей. Сорок девушек прелестных, Сорок ангелов небесных, Милых сердцем и душой. Что за ножка-боже мой! А головка, темный волос, Чудо-глазки, чудо-голос, Ум — с ума свести бы мог. Словом, с головы до ног Душу, сердце все меняло; Одного недоставало. Да чего же одного? Так, безделки, ничего. Ничего иль очень мало, Все равно — недоставало. Как бы это изъяснить, Чтоб совсем не рассердить Богомольной важной дуры, Слишком чопорной цензуры? Как быть?.. Помоги мне, бог! У царевен между ног… Нет, уж это слишком ясно И для скромности опасно, Так иначе как-нибудь: Я люблю в Венере грудь, Губки, ножки особливо, Но любовное огниво, Цель желанья моего… Что такое?… Ничего!.. Ничего иль очень мало… И того-то не бывало У царевен молодых, Шаловливых и живых. Их чудесное рожденье Привело в недоуменье Все придворные сердца. Грустно было для отца И для матерей печальных. А от бабок повивальных, Как узнал о том народ, Всякий тут разинул рот, Ахал, охал, дивовался, И иной, хоть и смеялся, Да тихонько, чтобы в путь; До Нерчинска не махнуть. Царь созвал своих придворных, Нянек, мамушек покорных, Им держал такой приказ: «Если кто-нибудь из вас Дочерей греху научит, Или мыслить их приучит, Или только намекнет, Что у них недостает, Иль двусмысленное скажет, Или кукиш им покажет, То — шутить я не привык — Бабам вырежу язык, А мужчинам нечто хуже, Что порой бывает туже!» Царь был строг, но справедлив, А приказ красноречив; Всяк со страхом поклонился, Остеречься всяк решился, Ухо всяк держал востро И хранил свое добро. Жены бедные боялись, Чтоб мужья не проболтались; Втайне думали мужья: «Провинись, жена моя?» (Видно, сердцем были гневны.) Подросли мои царевны. Жаль их стало. Царь — в совет; Изложил там свой предмет: Так и так — довольно ясно, Тихо, шепотом, негласно, Осторожнее от слуг. Призадумались бояры, Как лечить такой недуг. Вот один советник старый Поклонился всем — и вдруг В лысый лоб рукою брякнул И царю он так вавакнул: «О, премудрый государь! Не взыщи мою ты дерзость, Если про плотскую мерзость Расскажу, что было встарь. Мне была знакома сводня (Где она и чем сегодня? Верно, тем же, чем была). Баба ведьмою слыла, Всем недугам пособляла, Немочь членов исцеляла. Вот ее бы разыскать; Ведьма дело все поправит: А что надо — то и вставит», — «Так за ней сейчас послать! — Восклицает царь Никита, Брови сдвинувши сердито: — Тотчас ведьму отыскать! Если нас она обманет, Чего надо не достанет, На бобах нас проведет Или с умыслом солжет, Будь не царь я, а бездельник, Если в чистый понедельник Сжечь колдунью не велю: И тем небо умолю».