Я сел на свободное место в конце одной из скамеек и уставился в пол, чувствуя, что все остальные продолжают пялиться на меня. Это была невообразимая смесь темнокожих и белокожих, смуглых и бледных, бородатых, усатых, лысых и косматых людей, одетых кто во что горазд, но одинаково неряшливо; чувствовалось, что все они потрепаны жизнью. Я проклинал себя за то, что не надел джинсы со старым свитером вместо костюма-тройки с двубортным жилетом.

Двое в дальнем конце комнаты все время фыркали, разглядывая меня. Я старался не смотреть на них, хотя внутри у меня закипало раздражение. Так мы просидели долго, пока наконец не пришел офицер с двумя врачами в белых халатах, и нам велели раздеться до трусов.

Одного за другим нас стали вызывать на медицинский осмотр. На это ушло два часа, после чего мы опять вернулись на скамейки. Многие после осмотра стали словоохотливее и начали переговариваться на разных языках, в основном на немецком. Я предпочел не вступать пока в разговоры и гадал, успею ли я в аэропорт Орли на шестичасовой рейс до Лондона.

Спустя час вернулся офицер в сопровождении сержанта из канцелярии. Офицер объявил что-то на французском. Как я понял, он сказал, что им требуется только семь человек, а остальные могут отправляться восвояси. Он зачитал список принятых, и я услышал свое имя.

Меня вместе с шестью другими вывели из помещения, а оставшимся предложили покинуть вербовочный пункт и вернуться в гостеприимные объятия французской столицы. Мы же долго шли темными коридорами старого здания, затем по каменной лестнице поднялись на верхний этаж, где хранилось обмундирование. Там каждому выдали походную форму с ботинками и шинелью, после чего покормили в грязной комнатушке с металлическими столами и табуретами.

Все поглощали еду молча; когда трапеза была закончена, нас провели в другую маленькую комнату, освещенную единственной лампочкой ватт в сорок, свисавшей на длинном шнуре с потолка, и дали прослушать магнитофонную запись на нескольких языках. Обстановка была довольно зловещая. В компании со мной оказались двое немцев, двое голландцев, испанец и бельгиец. Все они, как и я, чувствовали себя неуютно.

Из записи на английском я узнал, что должен подписать контракт сроком на пять лет, после чего обратного пути у меня уже не будет. Голос на пленке звучал торжественно и сурово, как у судьи, выносящего смертный приговор. Мне хотелось бы посоветоваться с говорившим или хоть с кем-нибудь, знающим английский язык, но общение было односторонним, я должен был принимать решение самостоятельно. Все прослушали запись в молчании, никто не впал в панику и не стал кричать, чтобы его отпустили. После этого нас одного за другим пригласили в какой-то кабинет, где мы подписали контракт. Он представлял собой три папки бумаг, написанных на совершенно невразумительном канцелярском языке. Попытки внимательно прочитать контракт не одобрялись да были бы и бессмысленны. У меня возникло такое чувство, словно я выписал чек первому встречному.

Вечером нас отвели в спальню, где стояли металлические кровати с матрасами, набитыми соломой, и одеялами. Где-то в ночи горнист сыграл «отбой», который звучал то громче, то тише в зависимости от того, куда дул ветер. Итак, мой первый день в легионе закончился — приключения начались. Наверное, сержант был прав: впереди у меня долгий и трудный путь. Я нахожусь вроде бы в самом сердце Парижа, а кажется, что меня забросили на Луну.

Рано утром задиристые трели горна разогнали наш сладкий сон. Умывшись холодной водой и получив по кружке кофе, мы принялись за чистку картофеля, уборку территории и прочие хозяйственные работы, называемые здесь корве.Друг с другом мы почти не разговариваем — в основном из-за того, что не знаем чужих языков. День пролетел быстро, а вечером мы отправляемся поездом в Марсель. Путешествие начинается.

Ночью в поезде произошел неприятный случай, в результате которого я уже нажил себе врага. Сидячих мест на всех не хватало, так что кто успел, тот и сел. Вечером я вышел из купе в туалет, а вернувшись, обнаружил, что на моем месте сидит испанец. Мне такой оборот совсем не понравился. Я попытался, как мог, объяснить ему, что он занимает мое место и листает мой журнал, но он сделал вид, что не понимает меня. Не хотелось начинать службу с драки, но еще меньше хотелось производить впечатление, что я боюсьдрак. Я понял, что придется отстаивать свои права.

Без лишних рассуждений, которые могли бы остановить меня, я схватил испанца за отвороты шинели, рывком поднял на ноги и швырнул вдоль коридора.

Мы оба были удивлены: он — тем, что его так внезапно куда-то швырнули, я — тем, что сделал это. Роста я совсем небольшого, и у меня нет привычки расшвыривать людей.

Его удивление быстро сменилось бурными эмоциями, и он кинулся на меня. Надетые на нас шинели и узкий коридор не позволяли нам развернуться вовсю, так что никому из нас не удалось добиться перевеса, но я думаю, что выступил неплохо. В конце концов окружающим наша потасовка надоела, и они растащили нас. Общественное мнение было на моей стороне, испанца вытолкали в коридор. Он бросил на меня злобный взгляд, ругаясь по-испански и, по-видимому, обещая отомстить. Так что придется быть начеку.

Утром поезд пришел в Марсель. Нас отвезли на грузовике в форт Сен-Николя, расположенный на холме над портом. Здесь уже околачивались сотни три рекрутов, и каждый день из Страсбурга, Лиона и Парижа прибывали новые партии человек по тридцать. Раз в десять дней примерно половину людей переправляли пароходом в Алжир.

Первым делом выданную нам форму обменяли на грязное и рваное хэбэ, без пуговиц. Вместо пуговиц — шнурки. По всей вероятности, форма нужна была только для того, чтобы публика в поезде не пугалась, что вместе с ней перевозят арестантов, на которых мы теперь стали похожи.