— Есть хочешь? — спросила Кейти.

Энни покачала головой:

— Скорее бы лечь. От этого обезболивающего совсем отупела. Надеюсь, завтра будет лучше.

Теперь придется прыгать на костылях, да еще на одной ноге. Несколько недель будет очень трудно.

Она кое-как добралась до своей спальни. Кейт и Пол шли следом. Потом Пол вернулся в гостиную, а Кейт помогла Энни надеть ночную рубашку. На костылях это было совсем непросто. Кейт боялась, что Энни упадет в ванной, и просила будить ее ночью, если потребуется помощь.

— Все будет хорошо, — успокоила племянницу Энни.

Последние два дня выдались очень тяжелыми. Кейт бросила учебу. От Теда нет никаких вестей. От Лиз из Парижа тоже. Энни постаралась выбросить из головы все неприятные мысли, приняла, как велели в больнице, еще одну обезболивающую таблетку, и к моменту, когда ее голова коснулась подушки, провалилась в сон. Кейти поцеловала ее и вернулась к Полу. В эту ночь они хотели обдумать очень важный план.

Утром Энни поняла, что даже одеться ей теперь трудно. Трудно стоять под душем на одной ноге. Так что, добравшись до кухни на костылях, она уже чувствовала себя абсолютно разбитой, но остаться дома не могла — ждали дела. Кейт помогла ей сесть в такси, и к десяти часам утра Энни была у себя в офисе — она редко приезжала так поздно. К тому же на несколько дней, говорила она себе, придется отказаться от поездок на стройплощадки.

Тед тоже наконец позвонил и извинился, что не отозвался сразу. Сказал, что был очень занят. Накануне вечером Кейт послала ему эсэмэску и сообщила о случившемся с теткой. Он стал расспрашивать ее о щиколотке.

— Со мной все в порядке. Ужасно болит, но это ерунда. Просто растяжение. Я звонила тебе из-за сестры. Тебе известно, что она бросила колледж и работает теперь в салоне тату? — У Энни снова сжалось сердце. Боль в щиколотке была мелочью по сравнению с этим.

— Ты шутишь?! — воскликнул Тед.

— Если бы! Говорю абсолютно серьезно. Она тоже. Кейт взяла академический отпуск на семестр. Теперь она работает в салоне на Девятой авеню и считает тату видом графического искусства.

— Чушь какая! Нет, эта девчонка мне ничего не сказала. Хочешь, я с ней поговорю? — Тед был расстроен не меньше Энни. Бросить учебу — это серьезно.

— Хочу, но вряд ли это поможет. Может, тебя она послушает, но я сомневаюсь. Она твердо решила пропустить семестр.

— Я считаю, что это глупость. Так ей и скажу.

Иногда Кейт прислушивалась к мнению сестры и брата больше, чем к словам Энни. Однако заставить ее изменить уже принятое решение всегда было трудно. Тед знал это не хуже Энни. Кстати, они с Кейт оба были упрямы.

— А у тебя как дела? Ты куда-то исчез. Я очень беспокоюсь. — У нее болела душа за всех троих.

— Все отлично. — Голос Теда внезапно охрип. Он проводил с Патти все время, когда детей не было рядом, и не имел свободной минуты. Носился к ней в дом и обратно или занимался любовью. Неделями не встречался с друзьями. Но ничего этого он не стал рассказывать тете. Не сообщать же ей о романе с женщиной старше его на двенадцать лет. Энни никогда этого не поймет, да он и сам временами не понимал себя. Так случилось, и все. Теперь эти отношения жили собственной жизнью и развивались со скоростью света, летели вперед, как поезд-экспресс, а за штурвалом сидела Патти.

— Заезжай домой хоть иногда. Пообедаем вместе. Я по тебе соскучилась.

Тед вздохнул. У него не оставалось времени ни на что, кроме Патти.

— По крайней мере Кейт будет рядом с тобой и поможет. — Он чувствовал себя виноватым, что редко навещает Энни, но у Патти всегда находилось для него какое-нибудь дело, она хотела, чтобы он каждую минуту был рядом.

— Я бы предпочла, чтобы она вернулась в колледж, — печально произнесла Энни.

— И я. Позвоню ей, тебе тоже, — пообещал Тед.

Повесив трубку, Энни занялась делами. Костыли очень мешали. Переносить с места на место чертежи и папки оказалось труднее, чем она рассчитывала. К тому же боль в ноге не унималась.

Наконец она опустилась в рабочее кресло, и тут зазвонил телефон. Секретарь сказала, что ее спрашивает некий Томас Джефферсон. Энни удивилась, взяла трубку и сразу спросила о руке.

— Сломана, — разочарованно сообщил Том. Он-то рассчитывал, что это растяжение. — А как ваша щиколотка?