Менгерсхаузен сам описал это опознание. На машине его привезли в лес в районе Финов под Берлином. Там Менгерсхаузену показали почерневшие обугленные трупы, положенные в большие деревянные ящики. Менгерсхаузена попросили опознать трупы. Несмотря на повреждения, вызванные огнем и разложением, он легко опознал их. Это были тела Геббельса, Магды Геббельс и Гитлера. Геббельс и Магда Геббельс были обожжены лишь поверхностно, труп Гитлера же был разрушен намного сильнее. Стопы были практически уничтожены огнем, кожа и мягкие ткани были сильно обожжены и почернели, но строение лица было узнаваемо. В виске виднелось пулевое отверстие, однако верхняя и нижняя челюсти остались нетронутыми. После опознания Менгерсхаузен был доставлен обратно в тюрьму. Что стало после этого с трупами, он не знает. Три месяца спустя он, как Хойземан и Эхтман, был отправлен в Россию – на одиннадцать лет.

Таким образом, к началу июня русским были известны обстоятельства смерти Гитлера. Были опознаны могила и труп – на основании нескольких подтверждавших друг друга свидетельств. Помимо свидетельства Кребса в ночь с 30 апреля на 1 мая, не говоря о других показаниях, которые они могли получить от прочих обитателей бункера, у них в руках был документ от 9 мая, ценность которого подтверждается тем, что с его помощью удалось сломить упорство Менгерсхаузена, – русские смогли заставить его показать могилу и опознать находившийся в ней труп. Более того, русские располагали показаниями Хойземан и других свидетелей последних дней в бункере, и, наконец, у русских были заключения Хойземан и Эхтмана о зубных протезах Гитлера. Далее, в распоряжении русских оказались – по крайней мере, маршал Жуков утверждал, что оказались, – дневники «попавших в плен адъютантов», откуда он впоследствии почерпнул сведения о бракосочетании Гитлера и Евы Браун. Возможно, эти «дневники» были идентичны документу, опубликованному 9 июня, но он был, скорее всего, реконструкцией, а не подлинным дневником. Наверное, у русских были и другие, возможно, весьма многочисленные документы. Все эти свидетельства хорошо согласовывались между собой и указывали на один вывод, и, хотя теоретически свидетельства могли быть подложными, большое их количество исключает возможность такого серьезного и разветвленного заговора. Таким образом, к первой неделе июня у русских было множество свидетельств и доказательств (или, во всяком случае, материалов для извлечения доказательств), способных пролить свет на обстоятельства последних дней Гитлера. Во всяком случае, у них было намного больше данных, чем у меня пять месяцев спустя.

Но в таком случае мы имеем полное право задать вопрос: почему русские так и не опубликовали выводы своего расследования? Может быть, они просто не хотели открывать известные им факты? Однако все их поведение в то время – поиск документов, аресты свидетелей, повторные опознания [18] – опровергает такое допущение. Может быть, русские были просто некомпетентны в разведке? Во всяком случае, обыск в имперской канцелярии был на удивление поверхностным. Дневник Гитлера, увесистая переплетенная тетрадь формата 18 на 36 сантиметров оставалась лежать на стуле Гитлера четыре месяца – до тех пор, пока ее случайно не обнаружил один английский визитер. Однако нельзя отрицать, что русские проявили подлинный профессионализм в допросах пленных, и я не думаю, что мы можем льстить себе предположением о том, что русская разведка работает хуже, чем наша. Если мы хотим непредвзято ответить на этот вопрос, то должны отказаться от такого допущения и внимательно оценить все относящиеся к этому делу факты.

Не может быть никакого сомнения в том, что в первую неделю июня русские в Берлине признали факт смерти Гитлера. 5 июня, когда командующие союзными армиями встретились в Берлине для обсуждения принципов создания четырехсторонней администрации, «высокопоставленные русские офицеры» говорили офицерам генерала Эйзенхауэра, что тело Гитлера было обнаружено и «надежно» опознано. Офицеры указывали, что это было одно из четырех тел, обнаруженных на территории имперской канцелярии. Оно было сильно обуглено – этот факт они приписывали (ошибочно, как мы теперь знаем) действию огнеметов, которыми русские расчищали себе доступ в канцелярию. Трупы, говорили далее русские офицеры, были исследованы русскими врачами, и это исследование позволило с почти полной уверенностью идентифицировать покойников [19] . Если русские не сделали официального заявления о смерти Гитлера, говорили русские офицеры, то только потому, что хотели это сделать лишь после того, когда не останется и «тени сомнений». Но, говорили они далее, заявление последует сразу после того, как будут получены все доказательства [20] .

Четыре дня спустя, 9 июня 1945 года, маршал Жуков сделал публичное заявление для прессы. Во-первых, он описал последние дни гитлеровского окружения в имперской канцелярии. Он сообщил – это было первое публичное упоминание – о бракосочетании Гитлера и Евы Браун, которую он неверно назвал киноактрисой. Эти сведения, заявил Жуков, были почерпнуты из дневников адъютантов Гитлера, попавших в руки русских. Однако на прямой вопрос о смерти Гитлера Жуков ответил уклончиво. Он ничего не сказал о расследовании, о признаниях немецких пленных, ничего не сказал он и о кремации и погребении, об эксгумации и об исследовании зубных протезов. «Обстоятельства смерти Гитлера очень загадочны, – сказал он. – Мы пока не идентифицировали труп Гитлера, и я не могу сказать ничего определенного о его судьбе. В последний момент он мог бежать из Берлина. Существовавшие на тот момент пути отхода вполне позволяли ему это сделать» [21] . Потом слово взял русский военный комендант Берлина генерал-полковник Берзарин. Он тоже сказал, что Гитлер, возможно, остался в живых. «Мы нашли несколько трупов, каждый из которых можно опознать как труп Гитлера, но не можем с уверенностью утверждать, что он мертв. Мое мнение таково, что Гитлер бежал и сейчас находится где-то в Европе, возможно у генерала Франко». На этом обсуждение вопроса было закрыто. С того момента русская администрация в Берлине ни разу больше не касалась смерти Гитлера и ее обстоятельств. Непроницаемое молчание окутало эту демонстративно нерешенную проблему, и этот отказ от прежних заявлений, больше чем какая-либо еще причина, привел к растущей уверенности в том, что Гитлер все же сумел остаться в живых [22] .

Этот постепенный поворот в общественном сознании хорошо прослеживается в отношении к проблеме генерала Эйзенхауэра. До 9 июня Эйзенхауэр публично заявлял, что уверен в смерти Гитлера. Однако уже 10 июня, на следующий день после публичного заявления маршала Жукова, Эйзенхауэр и Жуков встретились во Франкфурте. Пять дней спустя, в Париже, Эйзенхауэр объявил об изменении своего мнения после этой встречи. До нее, сказал генерал Эйзенхауэр, он был уверен в смерти Гитлера, но на встрече с высокопоставленными русскими военными выяснилось, что у них есть большие сомнения на этот счет [23] . Эти сомнения были так сильны и заразительны, что, когда через неделю британцы опубликовали рассказ Германа Карнау, сотрудника личной охраны Гитлера и свидетеля сожжения его трупа, этот рассказ был встречен с недоверием. В сентябре русские подтвердили свое недоверие, обвинив британцев в том, что они прячут Гитлера и Еву Браун в своей зоне оккупации для возможных враждебных действий против русских союзников. Это обвинение и послужило поводом к данному мне поручению установить подлинные факты. 6 октября генерал Эйзенхауэр нанес визит в Нидерланды и на встрече с голландскими журналистами заявил, что вначале был уверен в смерти Гитлера, «но теперь выяснились обстоятельства, заставляющие думать, что он жив». Так случилось, что как раз в то время я находился во Франкфурте, в штабе генерала Эйзенхауэра, и при личной встрече указал ему, что, несмотря на то что доказательства смерти Гитлера не являются на сегодняшний момент исчерпывающими, тем не менее нет никаких оснований утверждать, что он жив. По возвращении во Франкфурт Эйзенхауэр несколько изменил формулировки. Он сам, заявил он, в принципе не верит в то, что Гитлер жив, но «русские друзья уверяли его в том, что пока не нашли убедительных доказательств его смерти» [24] .

Но русские не только настаивали на том, что им ничего не удалось обнаружить самим, они не выказывали также никакого интереса к тому, что удалось обнаружить их союзникам. Не найдя доктора Блашке в Берлине, они не просили нас найти его в Мюнхене. Они проигнорировали рассказ Германа Карнау. 1 ноября 1945 года, когда я делал доклад в Берлине, русские восприняли его без всякого интереса. Советская пресса даже не упомянула о нем. Были проигнорированы мои просьбы лично допросить некоторых лиц, находившихся в русском плену. Через полтора года, после публикации моей книги, отношение русских осталось прежним. Несмотря на то что «Последние дни Гитлера» были переведены на большинство европейских и некоторые азиатские языки, она так и не смогла проникнуть за железный занавес. Отдельные исключения лишь подтвердили это правило. Чешское издание появилось до февральского, 1948 года, коммунистического переворота. В Югославии книга была издана после конфликта маршала Тито с Москвой, в июне 1948 года. Польское издание было готово к печати, но на этой стадии было запрещено. В Болгарии книга была напечатана, но весь тираж был конфискован полицией. В течение многих лет после 9 июня 1945 года официальная русская позиция оставалась неизменной, да она и не могла измениться. Русские не допускали мысли о том, что Гитлер мертв, подразумевалось, что он жив, а подчас это мнение высказывалось и открыто.

Но чем все-таки можем мы объяснить столь разительное изменение взглядов? Окончательного ответа на этот вопрос нет и не может быть, но кое-что можно предположить. Для того чтобы это сделать, нам надо обратить взор не на Берлин, а на центр русского ортодоксального коммунизма, на Москву.

Дело в том, что даже в то время, когда русские в Берлине почти решились на то, чтобы объявить Гитлера мертвым, Сталин в Москве безапелляционно заявлял, что Гитлер жив. Утром 2 мая, до того, как русские захватили имперскую канцелярию, официальное русское новостное агентство ТАСС объявило немецкое сообщение о смерти Гитлера «новым фашистским трюком». «Распространяя заявления о смерти Гитлера, – говорилось в заявлении ТАСС, – немецкие фашисты готовят почву для исчезновения Гитлера с политической сцены и его ухода в подполье» [25] . 26 мая, когда русские в Берлине продолжали собирать улики и обрабатывать доказательства, Сталин в Кремле сказал представителю президента США Гарри Л. Гопкинсу, что думает, «будто Борман, Геббельс, Гитлер и, возможно, Кребс бежали и где-то скрываются» [26] . Это заявление едва ли было основано на данных из Берлина, так как к тому времени был давно опознан труп Геббельса, и сами русские признавали, что в этом «нет никаких сомнений». Таким образом, представляется, что эти утверждения Сталина были плодом его предубеждений, и он либо сам верил в них, либо хотел, чтобы в них поверили другие. Мало того, 6 июня 1945 года, когда штабные офицеры Жукова уверяли своих коллег из штаба Эйзенхауэра в том, что труп Гитлера обнаружен, эксгумирован и исследован патологоанатомами, Сталин в Москве еще раз повторил Гопкинсу, что у него не только нет доказательств смерти Гитлера, но что он, Сталин, уверен в том, что Гитлер жив [27] . Три дня спустя Жуков публично отмежевался от своих прежних высказываний. Сталин, однако, своего мнения не изменил. 16 июля он лично прибыл в Берлин на Потсдамскую конференцию. Там на следующий день он удивил американского государственного секретаря Джеймса Ф. Бирнса своим заявлением о том, что он уверен, что Гитлер жив и скрывается, вероятно, в Испании или Аргентине [28] . Адмирал Лихи, представитель президента Трумэна, тоже отметил эту фразу Сталина. «Относительно Гитлера, – писал Лихи, – Сталин повторил то же, что он уже говорил Гопкинсу в Москве. Он считает, что фюрер бежал и где-то скрывается. Кроме того, Сталин заявил, что, несмотря на все усилия, русским так и не удалось пока найти никаких следов останков Гитлера или каких-либо иных убедительных доказательств его смерти» [29] . Десять дней спустя Сталин заявил, что его позиция на этот счет осталась прежней [30] .