Но память живет по своим объективным законам и не зависит от директив политбюро или указаний генсека. О большинстве из тех, кто «свергал» в октябре 1964 года Хрущева, сегодня многие (если не большинство) живущие в России люди (особенно молодые) не знают вообще ничего. Никто им не давал указаний их «забыть». Нет. Ил истории постепенно и навсегда поглощает их имена. А взбалмошный Хрущев останется навечно на исторической поверхности…

На первых порах, когда Брежнев пришел к руководству, некоторые люди из его ближайшего окружения толкали нового лидера на пересмотр решений XX и XXII съездов партии, решительно осудивших культ личности. Особенно старались в этом такие сталинисты, как СП. Трапезников (ставший заведующим отделом науки и позже академиком при всей его глубокой примитивности) и один из помощников, В.А. Голиков. В бумагах Брежнева есть решения XX съезда с подчеркиваниями (правда, не ясно чьими), есть проект его выступления в Тбилиси (забракованный) со сталинистским «душком». Сталинские взгляды разделяли тогда и К.У. Черненко и Н.А. Тихонов – очень близкие к четвертому «вождю» люди.

Об этой скрытой борьбе в ближайшем окружении Брежнева хорошо рассказывает академик Г.А. Арбатов в своем очерке «Из недавнего прошлого». Эти люди, пишет Арбатов, «вместе с наиболее консервативными членами Президиума и Секретариата ЦК КПСС все же смогли быстро сбить какое-то подобие общей идейно-политической платформы. Во внутренних делах добивались отмены решений XX и XXII съездов КПСС, полной реабилитации Сталина…» {775}

Новый лидер симпатизировал Сталину, но боялся вновь поднять его на пьедестал. Колебался Брежнев, однако, больше потому, что радикальный пересмотр взглядов на роль Сталина в советской истории вновь вызовет брожение умов, протесты, борение страстей. А он очень не хотел этого.

Брежнев колебался. В конце концов все закончилось «компромиссом». Сталина перестали критиковать в печати и, наоборот, нет-нет да и упоминали его в плане былых заслуг. Но решиться на пересмотр исторических решений XX съезда «духа» не хватило. На «дворе» было уже другое время. Брежнев, как глубоко консервативный человек, сочувствуя в душе Сталину, понимал, что открытая реабилитация тирана вызовет огромную антисоветскую волну в зарубежье, не пройдет бесследно и в СССР Новый лидер, будучи исключительно слабым «теоретиком», счел за благо занять некую «промежуточную» позицию, полуосуждающую сталинизм и полуреабилитирующую его.

До 1968 года Брежнев вел свои рабочие записи спонтанно, нерегулярно, часто без указаний даты, месяца и года. Похоже, лишь для собственной памяти. Вот как, например, велись эти бессистемные рабочие записи в 1968 году в отдельной общей тетради. Стиль и пунктуация генсека не изменены.

«О создании Академии литературы и искусства…»

«Кто мне готовит речь в Чехословакию?»

«О наградах. Дать Гречко орден Ленина, Ворошилову и Буденному – героев. Епишеву – Ленина, Тимошенко, Еременко, Баграмяну и Москаленко – ордена октябрьской революции. Всем маршалам дать по служебной «чайке».

«О законодательстве – высылать за пределы страны» «О Хрущеве – его «мемуары».

«О допуске всякой швали к военным архивам и их использованию в неблаговидных целях – ужесточить…» {776}

Император Николай II в своих «безразмерных» дневниках, числом в 50 тетрадей, охватывающих 36 лет, не пропустил ни одного дня! {777} Это был, в общем-то, мягкий, слабый, неглупый, совестливый человек, но… император! Но и он не писал о «швали», которую нельзя допускать к архивам, о контроле над мемуарами, которые пишут его сановники, о «совершенствовании» законодательства, позволяющего более просто выдворять своих вольнодумных подданных за околицу отечества.

Власти и бескультурья у советских генсеков было значительно больше, чем у российских царей.

Записи за 1973–1974 годы в тетради с красной корочкой. Теперь почти до самой смерти генсек, хотя далеко и не ежедневно, будет оставлять для истории свои пометы. Обычно толстым пером авторучки или фломастером.

«1 сентября. Разговор с тов. Андроповым Ю.В. Случай в Мавзолее. (Видимо, одно из нескольких случившихся покушений на мертвого Ленина посетителями пантеона. – Д.В.)».

«8 сентября. О Сахарове – принимать или нет. Еще раз посоветуюсь в ЦК. О помощи Индии – дать 200–250 т.».

«11 сентября. Еще раз поговорить с Алексеем Николаевичем о приеме Сахарова. Нам следует продумать вопрос более глубокого и крупного сотрудничества с ФРГ – в пику Франции».

«8 октября. Переговоры с Танака и сопровождающими его лицами. Говорит о «мирном договоре» и островах. Мол, народ об этом говорит!!!»

«21 октября. В случае гражданской войны в Чили – помогать (всем и оружием). Не порвать ли самим дип. отношения с этим фашистским режимом вместе с соц. странами это нас объединило бы» {778} . (Написание текста сохранено, как у автора дневниковых записей. – Д.В.)

Когда Брежнева готовили к переговорам, то на стол ему ложилось много всяких «разговорников»: справок, готовых возможных вопросов и ответов. Иногда генсек здесь же, на широких полях бумаги, делал свои вставки. Во время приезда Г. Киссинджера на одном из материалов к беседе Леонид Ильич размашисто начертал: «Ближний восток – то же сложный вопрос – где наши взгляды не эдентичны – это однако не означает, что мы не стоим с Вами на позициях мира» {779} .

Хотя взгляды Брежнева, естественно, были «не эдентичны» размышлениям Киссинджера, он вел мидовскую линию настойчиво, однако прямолинейно и негибко. Но генсек стал в конце концов понимать убийственную диалектику последней четверти XX века: кто запустит ракеты первым – погибнет вторым. Вот и весь выбор… Ирония истории парадоксальна: можно превратить противника в пепел и не стать победителем.