Но потом, строение, видимо, спохватилось, вспомнив сколько ему лет и тут же, устыдившись этой своей непонятливости, принялось рушиться.

Здесь к месту будет сказать, что стены склада воздвигли еще гвардейцы Наполеона 30-го во времена освобождения последним золотых запасов отсталых звёздных миров от ига владельцев этих запасов. То есть, здание было старинным, а миры назывались отсталыми. И называлось всё так потому, что у миров тех не были ещё экспроприированы их отсталые золотые запасы более передовыми, развитыми мирами.

В какой-то момент стена здания скрипнула, затрещала и блямкнулась на землю. И хорошо приложилась. Так, что гул пошел гулять по окрестностям, распугивая местных трёхрогих коров и ихних весьма набожных и суеверных электронных пастухов.

Не знаю, слышал ли Гарри, что-нибудь о Наполеоне 30-ом и наполеонизме, как распространённом явлении вообще. Ведь старый прохиндей никогда не читал книг. Думаю, что никаких. Насколько мне известно, читал Гарри только доносы-фальшивки, что строчили и строчат ему повсеместно и отсылают на адрес Гарри наложенным платежом его вездесущие шпики, шпионы и агенты.

Гарри не интересовался историей. Не интересовался ею даже в том случае, если эта история являлась частью его биографии. И, тем не менее, стена, слепленная из свинцовых кирпичей и, несомненно, являющаяся исторической ценностью, рухнула.

Причем, прежде чем упасть, стена, вы не поверите, прицелилась. И лишь затем хлопнулась. Прицелилась в Гарри, придавив ублюдка, как мне того и хотелось.

Гарри ничего не успел возразить.

Он даже не сделал мне прощального жеста из поглотившей его груды кирпичей.

Но я не осуждаю Гарри за неразворотливость. Подумайте сами, как бы Гарри сумел сделать этот долбанный прощальный жест имея два центнера свинцовых кирпичей на плечах. По одному на каждое. Ещё кубометр таких же первосортных, старинной выделки кирпичей вообразите себе на голове Гарри.

Мне показалось, что Гарри - кердык. Хотя я и отнёсся к этому спокойно.

Не жить же ему вечно.

Мне же этот человек сказал перед тем как вручить душу своему сатанинскому богу:

– Ну, Сэмюэлюшка, конец мой пришёл. Прощай, малыш, ты мне нравился.

Признайся, это ты подкопал старый сарай, чтобы он завалился на меня?

Что-то не понравилось мне в тоне Гарри. Конечно, вы скажете, что меня всегда что-то не устраивало в шефе. И на такой вывод вы имеете полное право. Но готов поклясться, проходимец в очередной раз хитрил.

Он хитрил, даже умирая. То есть он хитрил всю свою жизнь и не изменил привычкам даже в последние свои минуты. Что значит старая закваска! Гигант! Человечище! В общем, старая школа! Современной молодёжи у таких учиться и учиться.

Говорю ж вам: таких, как Уорхол, вы ещё не встречали. Ведь именно про них, про таких как Уорхол говорят, что они подметки на ходу режут.

Несомненно, по части полоскания мозгов Гарри уступает только мне. Да и то не всегда и не везде. В общем-то, я не сильно переживал бы, если бы шеф отдал богу душу. Тем не менее, шеф выкарабкался из-под обломков.

Поморгав запорошенными свинцовой крошкой глазами, он просипел:

– Ну, Сэмюэльчик?.. Идёшь ты выполнять задание, в конце концов, или нет?

И только теперь я увидел в сумеречной глубине склада, за грудой наваленных горкой кирпичей чёрные жерла крупнокалиберных дезинтеграторов, этих субатомных пушек.

Целились они прямо в меня, а вернее в самое сердце Хитрого Лиса. И спастись при таком раскладе у Хитрого Лиса шансов было не больше, чем у крысы попавшей в капкан. Сам же Гарри цинично посмеивался, стряхивая с себя свинцовую пыль.

Деться мне было некуда. Тем более, что у несносного Гарри полно и не таких сюрпризов. Всегда что-то припрятано про запас.

Конечно же, Гарри победил меня. Я осознал это и принял как должное.

– Разрешите начать операцию!
– гаркнул я, по уставу вытягиваясь во фрунт.

– Валяй, - негромко и благодушно проворчал Гарри.
– Не скрою, порадовал ты старика. Да-с, порадовал. Хотя, некоторые ошибочки, - Гарри моргнул, - допустил. Гмм… да-а… Но не боги, сынок, горшки обжигают, а такие орлы, как ты. Думаю, у тебя, малыш, всё впереди. С тебя толк выйдет, вот помянешь мое слово, а бестолочь останется.