Чуткий художник, Гальегос не мог не ощущать того, что победа Сантоса выглядит искусственно. В реальной действительности Венесуэлы торжествовала донья Барбара. Потому-то и как художественный образ она была сильнее и ярче, чем Сантос Лусардо, в котором писатель воплотил скорее свои мечты и надежды, чем реальность.

Но Гальегос решал судьбы своих героев не только и не столько в общественном плане, сколько в нравственном. Писатель-гуманист, веривший в торжество светлого начала в человеке, он своим романом утверждал возможность духовного совершенствования и возрождения даже тех, кто, казалось, был непоправимо искалечен уродливостью жизни.

В отличие от большинства латиноамериканских романистов той эпохи, Гальегос был писателем-проповедником. В своих книгах он воплощал не только образы действительности, но и выстраданные им моральные истины. В этой связи уместно упомянуть о духовной близости Гальегоса к русскому гению — Льву Толстому. По собственному признанию автора «Доньи Барбары», Толстой оказал на него большое влияние.

При своем появлении роман «Донья Барбара» вызвал немалое волнение. Читатели справедливо увидели в нем довольно прозрачную аллегорию венесуэльской действительности. Все ожидали расправы с автором: диктатор Гомес был нетерпим к свободомыслию. Но он почел за лучшее не устраивать скандала. Вместо расправы последовала кара монаршей милостью — автор «Доньи Барбары» был «назначен» сенатором от штата Апуре, того самого, где хозяйничала его героиня.

Чтобы избегнуть этого назначения, несовместимого с требованиями его гражданской совести, Гальегос отправляется в добровольное изгнание. Оно было первым, но далеко не последним. Много лет пришлось провести вдали от Венесуэлы самому знаменитому ее писателю.

Но у себя на родине Гальегос не был забыт. Наоборот, популярность создателя «Доньи Барбары» была так велика, что на единственных демократических выборах в Венесуэле, имевших место в 1948 году, Ромуло Гальегос был избран президентом страны. Неподкупность и демократизм нового президента вызвали отчаянное сопротивление внутренней реакции, опиравшейся на помощь США. Вскоре в результате военного переворота Гальегос был свергнут со своего поста, и вновь последовало очередное изгнание. Эти события жизни крупнейшего художника слова Латинской Америки — одно из многих наглядных свидетельств того, сколь велика всегда была общественная, гражданская роль литературы на этом континенте. Не менее наглядно проявилось это и в творчестве еще одного из латиноамериканских писателей — Мигеля Анхеля Астуриаса.

* * *

Мигелю Анхелю Астуриасу принадлежит третий роман, представленный в нашем томе,— «Сеньор Президент». Родина писателя — Гватемала — одна из центральноамериканских республик. Как и в Венесуэле, здесь искони правили диктаторы.

Как раз в год рождения писателя — 1899 — к власти пришел диктатор Мануэль Эстрада Кабрера, немногим отличавшийся от Висенте Гомеса. Он также подавлял свободомыслие, не допускал ни малейшего проявления оппозиции. В 1920 году самодержавный президент был свергнут,— среди студентов, вышедших тогда на улицу, был и двадцатилетний Астуриас. Однако власть в стране по-прежнему оставалась в руках диктаторов. Трагедии задушенной тиранией Гватемалы и посвятил Астуриас свой первый роман «Сеньор Президент», в котором сразу дала о себе знать оригинальность художественного дарования писателя. Чтобы оценить эту оригинальность, следует составить себе хотя бы некоторое представление об условиях, в которых возник его роман.

Гватемала — колыбель одной из самых развитых индейских цивилизаций древней Америки; индейцы и поныне составляют абсолютное большинство ее населения. Эпическая книга «Пополь-Вух» — памятник высокой духовной культуры индейцев майя-киче — донесла до нас богатейшую историю и мифологию этого народа. В мире языческих религиозных представлений, отразившихся в «Пополь-Вухе», этой «библии Центральной Америки», и поныне живут индейцы Гватемалы. Они так же верят в силу заклинаний, в одухотворенные силы природы, поклоняются древним богам. Именно эта индейская мифология стала источником, питающим все творчество Астуриаса. «Моя проза — это продолжение эпоса майя в «Пополь-Вухе»,— часто повторяет писатель.

Обращение к фольклору индейцев было для писателя не только поиском чисто стилевой оригинальности, но и утверждением своей позиции летописца народных бедствий. Его проза воссоздавала действительность в таком виде, в каком она представлялась ее героям — индейцам, живущим в собственном замкнутом мире, весьма далеком от современной цивилизации. Не слепком с внешне очевидной действительности явился художественный мир Астуриаса, а бытием, возникающим в причудливом мироощущении индейцев, сохранивших свои вековые поверья. Своеобразие Астуриаса полностью, во всем богатство раскроется в его позднейшей «Банановой трилогии», но уже в романе «Сеньор Президент» оно заявило о себе. Этот «индейский» взгляд на мир определил собой образную ткань романа.

С первых строк нас захватывает музыка звучащего слова; аллитерации, повторы воздействуют самостоятельно, подобно древним заклинаниям:

Слова эти — как некий эпический зачин предстоящего повествования о безысходных бедах — весьма типичны для всей астуриасовской прозы. Изложение событий в ней доверено типично народной сказовой форме. Именно она-то и оказывается более всего соответствующей изображению коллективных страданий, всеобщих несчастий.

В романе «Сеньор Президент» перед нами возникает своеобразный коллективный герой — общество, задыхающееся от смрада тирании, парализованное страхом перед произволом свирепого владыки. Множество действующих лиц, вереницей проходящих по страницам романа, не более чем частицы целого — нации, охваченной глубочайшим кризисом.

Мир, в котором развертывается действие «Сеньора Президента», безысходно скрашен. Он замкнут, как тюремная «ррада, темен, как тропическая ночь Гватемалы, неумолим, как трясина.