Пуля, крупная и круглая, была, несомненно, самодельная, грубой кустарной отливки. Стреляли ею из шомпольного, гладкоствольного ружья, так как следов нарезов на ней не было видно. Но металл пули крайне удивил Раттнерл. Ни на свинец, ни на медь или железо он отнюдь не походил. Серого цвета, с легкой золотистой побежалостью, он больше всего напоминал серебро.

— Неужели серебро? — удивился Раттнер, вскидывая пулю на ладони. — Такой же кусочек серебра весил бы вдвое. меньше.

— Платина![1]) — крикнул он вдруг и крайнем изумлении. — Пуля из платины? Но кто же это? Крез, или, вернее, дурак, который тратит на каждый выстрел целое состояние? Только дикари не знают громадной ценности платины. Не тувинцы ли это?

— Эге-ей! — закричал Раттнер. — Кто есть живая душа! Отзови-ись!

В слитный шум гулящей от ветра тайги ворвался вдруг быстрый, но осторожный хруст раздавливаемых ногами сучьев.

— Ага! Идут! — вытащил Раттнер из кармана револьвер, но почувствовал на плечах волосяную, густо смазанную жиром петлю. Петля дернулась, перехватила горло и швырнула Раттнера на землю.

— Вяжи! — крикнул кто-то над ним, и чья-то рука вырвала у него браунинг.

А затем веревки остро вгрызлись в его тело, спеленали, обессилили. Сильные руки подхватили Раттнера, затрещали сучья под быстрыми шагами. Люди, несшие его, спешили, бежали бегом. Но вот они перешли на спокойный шаг и наконец остановились.

Раттнера бесцеремонно, сразмаху, бросили на землю. Голова его загудела от удара о корневища деревьев. И где-то рядом раздался голос Птухи:

— От вам и товарищ военком! Я же говорил — гора с горой не сойдутся, а человек с человекем всегда встренутся. От полюбуйтесь!..

2

— И што же это такое деется? У меня аж мозги штопором пошли! — кричал по-прежнему где-то Птуха. — Што за цирк? Што за опера? Илья Петрович, эти люди беспременно члены Рабиса. Они, стервозы, поперли в каком-нибудь гостеатре древне-исторические костюмы и разгуливают по тайге этакими боярами, Борисами Годуновыми!

Раттнер поднял голову и увидел, как смуглый рыжебородый человек огрел Птуху по шее.

Федор только крякнул и завопил еще громче:

— Ну-ну, не мути воду! Драться-то и мы умеем! Як дам по соплям, закувыркаешься.

Раттнер взглянул на Птуху, и ему почему-то бросилось в глаза лишь то, что все новенькие, ярко надраенные пуговицы Птухиного бушлата были оторваны.

— Кто же это у тебя пуговицы пообрывал? — тупо спросил он.

— А вот та публика! — ответил возмущенно Федор, указывая на людей, раскладывавших невдалеке костер.

Раттнер взглянул в указанном направлении и испугался за свой рассудок. Не мог понять — бред это или реальная трехмерная действительность.

У костра копошились стрельцы, именно московские стрельцы XVII века. Это были все, как на подбор, ловкие крепыши, небольшого роста, неторопливые, подобранно-аккуратные. Тип их лиц был определенно славянский, разве что с незначительной примесью монгольских черт.

Одеты стрельцы были в толсто стеганные, несгибающиеся кафтаны с высокими воротниками. Раттнеру вспомнилось посещение московской Оружейной палаты, где он на манекенах, изображавших былых стрельцов, видел такие же точно кафтаны. Руководитель экскурсии об’яснил тогда, что они назывались «тегилеями», набивались пенькой, а в толщу их, для предохранения от вражеских сабель и стрел, подкладывались куски железа и обломки старого, негодною к употреблению вооружения.

На головах людей, захвативших в плен Раттнера и его товарищей, высились тоже набитые паклей остроконечные колпаки, или «шеломы». На ногах у них были обыкновенные лапти с онучами из бараньих шкур, навертываемые шерстью вверх. От этого ноги напоминали мохнатые лапы какого-то зверя.

Вооружены эти люди были огромными можжевеловыми луками и колчанами, набитыми тяжелыми деревянными стрелами, тупыми и остроконечными. Раттнер догадался, что тупые стрелы, силу удара которых он уже испытал, предназначались для битья белок. Тупая стрела контузила белку, не портя ее шкурку. Стрелами же остроконечными били, повидимому, дичь и крупного зверя.

Заметил Раттнер и огнестрельное оружие: на весь отряд три кремневые пищали, словно выкраденные из музея старинного оружия. Длинный, грубо выкованный ствол ограничивался прикладом, плоской доской с приделанным к ней ящиком для хранения запасных кремней. Выстрел производился от искры кремня, вставленного в расщелину, в «губы» железного курка. Во время прицеливания тяжелый ствол пищали клался на специальные сошки, валявшиеся здесь же.

Вооружение этих странных людей дополняли широкие «медвежьи» ножи, рогатины и топоры на длинных, тонких топорищах. Топоры эти стрельцы, как их уже мысленно называл Раттнер, носили не за поясом, а привешивали сбоку к поясам, на особом крючке.

Стрельцов было одиннадцать человек десять рядовых и одиннадцатый, невидимому, начальник. Стрелецкий «офицер» отличался лишь вооружением. Он носил тонкую кривую саблю на ремне, покрытом металлическими бляхами, а за поясом его торчал длинноствольный курковой пистолет.

Стрельцы разожгли наконец костер и стали приготовлять варево. А Раттнеру казалось, что он видит иллюстрацию к исторической повести или кадр фильма из эпохи московских царей.

— Ты, Птуха, простись со своими пуговицами, — сказал Косаговский. — Эти выходцы из семнадцатого века приняли твои пуговицы за золотые. Это доказывает, что они не знакомы с медью.