Лучше уж было смотреть в окно, чем на людей, вдобавок без наушников... Непонятная тревога по-прежнему долбила Гвидо в череп; все внутренности натянулись, как струна. Дома он наспех поздоровался с матерью, сухо кивнул Джулии, зашвырнул рюкзак с вещами в спальню и ринулся к выходу.

– Я сделала лазанью, Гвидо! Не перекусишь?
– крикнула мать вдогонку.

– Спасибо, нет!

– И кофе не будешь?

– И кофе.

– И сок?

Он уже закрывал калитку и прикинулся, что не расслышал. Стояла кошмарная, безветренная жара.

...Она пришла спустя полчаса - не больше - после того, как он принял от отца торговлю. Стоял "час пик": вечерний наплыв покупателей, усугубляемый погодой. Гвидо заворачивал для пары американцев черепашку из ракушек, брелок и три магнита, когда услышал тихий, не по-местному вежливый голос со слабым акцентом:

– Извини, это ты Гвидо Бруни?

Он поднял глаза. Девушка-китаянка стояла рядом с толстым американцем и, возможно, поэтому казалась ещё тоньше и бледнее, чем в прошлый раз. Одной рукой она придерживала сумку, и на тыльной стороне ладони косточки обтягивала полупрозрачная кожа. Голубели венки. Гвидо машинально перевёл взгляд на собственные руки - загорелые, как какао, и отвратительно волосатые.

– Я, - сказал он так, будто и сам был уже не полностью в этом уверен.
– Да, я. Привет.

– Меня зовут Сунь Ксиаофан.

Имя звучало безумно, как и все китайские имена. Гвидо обречённо понял, что никогда не повторит его как положено. И ещё - что обращение, услышанное им в тот день, предназначалось определённо не ей. Получается, какой-нибудь другой девушке из их группки. И как он мог так ошибиться?

Почему-то стало стыдно.

– Ага, - он профессионально улыбнулся толстому американцу (улыбка, кажется, напоминала нервный оскал), отсчитал ему сдачу, сунул всё в ядовито-жёлтый пакет и поблагодарил за покупку по-английски. Сунь Ксиаофан (интересно, где там хотя бы имя, а где фамилия?..) молча ждала.
– Приятно познакомиться. Эмм...

Прежде чем он успел выдавить что-нибудь более глубокомысленное, девушка протянула ему узкую ладошку. Ногти у неё были коротко подстриженные, без всякого лака. Гвидо ждал почему-то, что рука будет холодной, но она была тёплой и гладкой. На ум ему пришло идиотское сравнение: лет пять назад родители купили Сабрине на день рождения морскую свинку - пухлую и мягкую (Сабрина отчаянно мечтала о ней, но потом забросила, и свинка довольно скоро скончалась). На ощупь шерсть свинки отдавала той же молочной нежностью. И Гвидо, пожалуй, был единственным в доме, кто искренне её оплакивал.

– Я нашла одну вещь на станции, - тщательно пропевая каждое слово, сказала Сунь Ксиаофан и расстегнула сумку.
– Думаю, это твоё.

Из сумки вытянулись чёрные змейки проводов, и девушка бережно положила их на прилавок. Гвидо всерьёз забеспокоился, не ведьма ли перед ним - если, конечно, в китайских сказках есть ведьмы...

– Мои наушники, - озвучил он очевидное. Их, своих старых друзей, он узнал бы из тысячи.
– С-спасибо. Но как ты узнала?

Её рука юрко, как бело-голубая рыбка, снова нырнула в сумку и достала потёртую, жутко старую тетрадь с Феррари на обложке. Гвидо узнал тетрадь тоже и с ужасом понял, что краснеет: выглядела он так, словно её пожевал слон. Почему-то ему не нравилось представлять, как Сунь Ксиоафан поднимала такую мерзость, да ещё и с заплёванного пола станции.

Потерять тетрадь вместе с наушниками, причём даже не заметив тетрадь. Вот идиот. Если бы в Сорренто вместо ежегодного музыкального фестиваля проводились соревнования идиотов, он взял бы золото.

– Они были здесь, - улыбаясь уголками губ, сказала девушка. Покупатели тем временем галдели, разглядывая полки; один из мальчишек - кажется, местный - пользуясь невниманием продавца, с упоением перебирал шарфы с символикой футбольного клуба "Napoli".
– Внутри тетради. А она подписана.

– А, - сглотнув, произнёс Гвидо.
– Понятно. Но имя...

Она повела головой в сторону двери. Жест получился плавный и по-птичьи изящный, какой-то нечеловеческий. Гладкие чёрные волосы блестели в полоске солнца.

– Джузеппе Бруни. Я прочитала под вывеской в прошлый раз. И почему-то запомнила.

– Спасибо, - повторил Гвидо, поспешно пряча под прилавком непрезентабельную тетрадь.
– И нашла меня, надо же. Какая ты умная.

Умная и странная, добавил он про себя. Сунь Ксиоафан тихо, как-то грустно хихикнула, и неглубокая ямочка прорезала её щёку. Точнее, одну сильнее другой. Гвидо не думал, что так бывает.

И ещё он вдруг осознал, что ничего не знает о Китае - его обычаях, истории или там живописи... Совершенно ничего. Страна с огромным населением, где делают дешёвые кроссовки и едят неперевариваемую острую пищу. Говорят на безумном языке, в котором звуки и ударения скачут, как крики дельфинов. Там живут большие панды, которых старательно - но вроде бы тщетно - охраняют азиатские гринписовцы.

Вот, собственно, и всё.

Отец и сёстры, наверное, правы: он просто болван и неуч. Такого никогда в жизни не примут в университет.