Инспектору вдруг ужасно захотелось курить. В офисе это было строжайше запрещено -- слишком тонкая электроника не выносила табачного дыма. Проклятье! Скорее на свежий воздух, пусть под дождь, но только затянуться теплым дымом и забыть слегка кислый синтетический запах офиса. За три месяца он так и не смог привыкнуть к нему. И к напичканным электроникой помещениям, и к молодым людям в серых костюмах, вежливым, но крайне неразговорчивым.

Торранс никогда не думал, что будет так тосковать по своему прокуренному кабинету с обшарпанной мебелью, по шуму, суете и бесконечным телефонным звонкам. Но приказ есть приказ -- и он, старый служака, бестолковый анахронизм, толком не умеющий обращаться с обычным компьютером, неуклюжий и неловкий, вынужден маяться в непривычной обстановке. И пытаться вопреки всему разыскать того, кто убивает людей всегда одним и тем же способом.

Инспектор поморщился, пожал плечами и, шаркая подошвами, поплелся к выходу. Ланц проводил его задумчивым взглядом.

***

У меня болит шея.

У меня очень болит шея.

Я хочу прикоснуться к ней, но рука путается в чем-то невесомом. Мне страшно. Я не помню, как и где я уснул. Так бывало в детстве, когда, устав от игр, я падал в странные сновидения, а потом в ужасе открывал глаза, не понимая, где я и что со мной. И лишь спустя пару минут начинал соображать, что задремал на траве у реки, а гнавшееся за мной чудовище было привидившимся кошмаром.

Это сон, это только сон. А шея болит оттого, что я лежал в неудобной позе.

Я открываю глаза. Белый, бесформенный мир, наполненный молочным светом и не имеющий границ. Первая мысль: это вечерний туман поднялся от реки, и я потерялся в нем. Вторая... Второй мысли не было. Мне снова становится страшно, и я зажмуриваю глаза.

Спокойно!

Меня зовут Уильям Бирс. Мне двадцать пять лет. Сегодня двадцать второе сентября. Или уже двадцать третье? Неважно. Я помню, кто я, и это сейчас -самое главное. Господи, ну почему так болит шея?!

Нужно успокоиться.

Не открывая глаз, я осторожно провожу рукой вдоль собственного тела и обнаруживаю, что лежу совершенно голый. Этого ещё не хватало! Забыв о страхе, я рывком сажусь на своем ложе, чувствуя, как что-то скользит по коже, словно с меня спадает невесомая шелуха. Веки распахиваются сами собой. Чушь! Это всего лишь тонкая простыня. И никакого тумана -- я в комнате, в самой обычной комнате: голубоватые стены, белый потолок, круглые кляксы светильников. Типичная больница. Черт, неужели я попал в аварию? Но почему я вполне свободно двигаюсь? Только шея... От прикосновения боль усиливается, но все же терпеть можно.

И куда подевались эти чертовы врачи?

Я встаю на слегка дрожащие ноги, делаю несколько неуверенных шагов и натыкаюсь взглядом на несколько кроватей. Кроватей? Больше всего это похоже... Черт! Черт! Черт! Больше всего это похоже на морг! Я что, умер, и меня свезли в мертвецкую? Но тогда почему тут тепло? Я же совсем не замерз...

Словно во сне, в проклятом кошмарном сне, я медленно протягиваю руку и сдергиваю простыню с ближайшего тела.

Под легким нейлоном лежит девушка. Мертвая девушка, голая девушка с мраморно бледным лицом и разметавшимися, словно во сне, светлыми прядями. Одна из них прилипла к правому веку, перепутавшись с ресницами, и мне хочется убрать её. Я бы сделал это, если бы девушка не была такой беззащитно-обнаженной, с маленькими сморщенными сосками и темными, курчавящимися на лобке волосами. И я, не решаясь прикоснуться, истуканом застываю над нею, переполненный жалостью и сочувствием.

Потом, спохватившись, снова с головой укрываю её, словно пряча от чужих глаз. Я даже как следует не рассмотрел её лицо. "Скотина, зато ты усел рассмотреть все остальное!" -- ворчит моя совесть. Я соглашаюсь, я привык соглашаться со своей совестью.

Мне нужно выбираться отсюда, оставаться дольше в этом царстве мертвых мне совершенно не хочется. Стараясь больше не смотреть по сторонам, я устремляюсь к белой пластиковой двери, и, словно по заказу, она распахивается мне навстречу. Парень, стоящий на пороге, улыбается. Улыбка эта мне не нравится совершенно. Ужасно неприятно стоять голым перед этим ухмыляющимся типом.

И тут я вспоминаю, что видел его раньше.

***

Инспектор закурил вторую сигарету и откинулся на мягкие подушки сидений. Кажется, водителю не нравилось, что он курит, но молчал. Вышколенный.

За стеклом проносились размытые пятна фонарей и похожие на клетки кроссвордов освещенные окна домов. Больше ничего не разглядеть в темноте. Ночь и дождь. И завтра будет дождь, Торранс это знал точно -- по тянущему нытью в левом колене, которое он расквасил ещё в юности, прыгая с высокой стены в погоне за убегающим Лесли-Гюрзой. Где он сейчас, Гюрза? Сгинул где-то или остепенился и обзавелся ворчливой женушкой и выводком маленьких гюрзят? Хорошо бы, если последнее.

Вот и поворот на узенькую улочку, где в небольшом домике с мансардой обитал старый холостяк Тэд Торранс. Инспектор привычно похлопал ладонью по сидению, нашаривая старую верную шляпу. Шляпы не было. Впервые за много лет он забыл её на работе! И даже не на работе, а в этом чертовом офисе, чужом и противно пахнущем! Отчего-то именно эта мысль привела инспектора в состояние почти паническое. Он чувствовал себя так, словно совершил невиданное святотатство, предал старого, верно служившего ему много лет друга.