— Дон Померанцо! — торжественно произнес Свистунов.

— Кто? Кто? Кто? — в один голос воскликнули Пушистов, Замухрыгин и Бугаев.

Свистунов вышел из-за стола, правую ногу выставил вперед, а правую руку возложил на боковой карман пиджака, слегка касаясь высовывающейся оттуда расчески. Затем он с чувством продекламировал:

Председатель скосил глаза на Пушистова и, увидев, что тот не выражает недовольства, кивнул головой:

— Годится! Ай да Свистунов! Недаром, видно, ты в «Бедности — не порок» козла играл! Артист! Приношу благодарность от лица месткома.

Но тут же тучка набежала на его председательское чело, и он осведомился:

— Подожди, а кто автор? Свистунов замялся:

— Автор? По-моему, Пушкин. Впрочем…

— «По-моему»… «Впрочем» — передразнил председатель. — Ты должен точно знать: автор — фамилия, имя, отчество, собрание сочинений, том такой-то, страница такая-то. Чтобы комар носа не подточил. Может, вспомнишь? Или кто из товарищей подскажет?

Но все молчали, и только Лиля улыбалась.

Тогда Замухрыгин сокрушенно покачал головой:

— Ничего не выйдет. А вдруг автор не того… Или как раз именно — того. Что же, мы будем протаскивать в стенную печать чуждую или разложенческую литературу? Эх, Свистунов, Свистунов, сколько мы тебя учили бдительности!

— Память подвела! — весь багровый от стыда бормотал Свистунов.

Тут вновь взяла слово уборщица Анна Федоровна Улыбышева:

— Вы, товарищи, все о том, кого бы зачислить вместо этого монаха, а о деле-то и забыли. В картинке критикуют Никодима Ивановича за бюрократизм. Как же с этим-то быть? Ведь здесь зло.

У Замухрыгина от такой смелости рядового члена месткома глаза полезли на лоб:

— Ты что, Федоровна, решила нас, глупых, учить уму-разуму? А не лучше ли тебе подумать об искоренении пережитков капитализма в собственном сознании?

Но тут возмутилась Улыбышева. Она вскочила и закричала:

— Нечего меня каждый раз этими пережитками корить! Не ко двору я тут пришлась, так и скажите! Я и уйти могу!

Вместе с ней встала Лиля:

— Я вам, тетя Аня, компанию составлю. А вас, — она обернулась к сидящим за столом, — предупреждаю: нам на роток не накинешь платок. Вот!

Решительно завязав платок, Лиля Кучерявенко направилась к выходу. Улыбышева шла за ней. Их не удерживали.

Секретарь парткома, толстый и добродушный Павел Павлович, смеялся до слез, когда Лиля и Анна Федоровна, перебивая друг друга, рассказывали ему о заседании месткома.

— Так вы считаете, что Замухрыгин нарочно не позвал Вершкова?

— Нарочно. Тот бы им и без председателя прописал что надо.

— Ну а про Демона ты все-таки присочинила?

— Честное комсомольское! Спросите хоть тетю Аню. Или вот что…

Лиля схватила Павла Павловича за руку и вывела в коридор. Учреждение уже опустело, и двери комнаты, где заседал местком, были открыты настежь. Не пришлось даже близко подходить к ним: так отчетливо доносилось каждое слово.

Ораторствовал счетовод Свистунов:

— Предлагается кандидатура Александра Дюма. Писал много, и в смысле сатиры на одних правах с забаллотированным Пименом. В то же время в библиотеках на отличном счету, зачитываются им, можно сказать, до дыр, так что для Никодима Ивановича личность не обидная. Я полагаю, принципиальных возражений не будет.

Павел Павлович замахал руками, а у себя в комнате решительно сказал Лиле:

— Права ты, редактор, на все сто. Полезно пропесочить их еще раз. Да посмешнее! Поядовитей! Пусть узнают, чем крапива пахнет.

Кто-кто, а Никодим Григорьевич Волчок знал, что такое слава. Она щедро согревала его своими лучами, и он нежился в ее тепле, как цыпленок на полке инкубатора. И слава у Никодима Григорьевича была, как бы это сказать, необычная, незаурядная, дефицитная. Он не имел орденов и грамот, о нем не писала периодическая печать, и даже на Доске почета бумажной фабрики нельзя было увидеть его фотографии. И тем не менее, занимая скромную должность заведующего хозяйством упомянутой фабрики, Никодим Григорьевич был знаменит. Его сморщенное личико с розовой кнопкой-носиком видели во сне… нет, не девушки. Девушки были равнодушны к славе Волчка. Но зато о Никодиме мечтали во сне и наяву руководители всех предприятий района.

— Эх, мне бы такого Волчка! — говорили они друг другу, встретившись на районном или областном активе. — Я бы с ним горы свернул, реки повернул бы вспять…

Планируя подобные географические эволюции, которые они совершали бы с помощью щуплого Волчка, они завистливо поглядывали на директора бумажной фабрики Федота Сергеевича Гузикова, в штате которого числился Никодим Григорьевич.

И завидовать, действительно, было чему. Волчок мог сделать или, как он любил говорить, организовать все что угодно. Он доставал средства механизации и чайные сервизы, сборные щитовые дома и учебники шахматного искусства, телефонные коммутаторы и тюленьи шкуры. Зимой он «организовывал» парниковые огурцы, а летом мог добыть вагон прошлогоднего снега. Наряды, планы, банковский контроль его не касались. Он был выше их. Это была не просто работа удачливого снабженца. Это было творчество, высшее проявление искусства снабжения.