Оборачивается он к петуху и говорит:

— Выключаю свою волю!

Услыхав эти слова, петух сразу превратился в того, кем был до опыта. Стоит, виновато улыбается и головой качает: мол, сам даже не понимаю, что со мной стряслось. Спускается он со сцены и ходу из зала.

Артист-учёный поясняет:

— У этого гражданина так называемый комплекс неполноценности. Вы видели, он смутился и покинул зал. Это бывает. А теперь продолжим. Кто следующий?..

— Я! Я следующий!..

Я встал — и на сцену. «Черта с два,—думаю,— навяжешь ты мне свою волю. Про что захочу, про то и буду думать!»

Когда я на сцену вышел, артист малость подрастерялся. Не ожидал. Он надеялся, что выйдет свой человек, делай с ним любые фокусы, поскольку он в доле. А тут перед ним посторонний товарищ.

Артист говорит:

— У вас какое дома напряжение?

— Какое надо,— говорю.— Двести двадцать.

Тогда артист говорит:

— Я завяжу вам глаза, чтобы не распылялась ваша зрительная энергия и не рассеивалось внимание.

Я говорю:

— Пожалуйста. Дело ваше.

Выслушал он меня, как того первого, усадил на стул, глаза мне платком завязал и спрашивает:

— Ваше имя и отчество?

— Семён Семёнович.

— Если не возражаете, я буду беседовать с вами в образе вашей супруги…

Я говорю:

— Хорошо, Маруся, я согласен.

Слышу в зале смех. Мне интересно, как на моё поведение товарищ Блинцов реагирует. Смеётся или неудовольствие проявляет, но, к сожалению, я этого не вижу.

Артист говорит:

— Сеня! Ты меня слышишь?

Я говорю:

— Слышу, Маруся.

— Ты с работы пришёл, Сеня, или с прогулки?

Тут я сразу соображаю, что насчёт прогулки он мне свою волю навязывает. А мне это совершенно ни к чему. Мне ж интересно открыться управляющему с самой наилучшей стороны. И тогда я в ответ артисту проявляю свою силу воли.

— Безусловно,— говорю,— я как следует потрудился, сделал, что положено, и пришёл домой, к семье.

А артист нажимает, гнёт свою линию:

— А может, ты там отдыхал?

Я говорю:

— На работе, Маруся, отдыхают одни только лодыри. Лично для меня работа — это всё!.. Я люблю свою работу. Почему? Прежде всего потому, что у нас в учреждении исключительно хороший руководитель, товарищ Блинцов Яков Ермолаевич. Он людей знает и каждого работника может оценить. Побольше бы таких замечательных руководителей!..

Слышу, в зале шумок. Потом узнаю голос управляющего:

— Ну, хватит, хватит!

Артист говорит:

— Прошу полной тишины. Сеня, ты дома, на отдыхе, не хочешь ли ты спеть?

«Ага,— думаю,— опять ты меня на отдых склоняешь. Ладно, пойду тебе навстречу, заодно проявлю свои культурные возможности. А то если откажусь, у тебя твой номер сорвётся, поскольку не удалось тебе навязать мне свою волю, чтобы я в присутствии руководства проявил себя как любитель погулять».

Я говорю:

— Хочу спеть…

И пою:

В зале, конечно, оживление, а Шельменский быстренько мне глаза развязал и говорит:

— У вас большая сила воли. Я хотел отвлечь ваши мысли от служебных дел, но у меня это получилось только в самом конце опыта. Спасибо.

А я думаю: «Это вам спасибо». Вернулся я на место. Пока шёл по проходу, ни на кого не смотрел, вдруг слышу:

— Ну, Семён Семёныч, силён ты!

Но это сказал не управляющий. Это Мигунов из отдела сбыта реплику бросил.

Концерт был в пятницу, да? А в воскресенье утром газета вышла, а в газете рецензия. Вернее сказать, не рецензия, а фельетон. И там весь концерт полностью описан.

Всего пересказывать не стану, одно только место приведу: «Доколе наш город будет подвергаться набегам „диких“ бригад и ансамблей откровенных халтурщиков?»

А дальше говорится про артистов, и в особенности про Эдуарда Шельменского. Оказывается, он деятель — пробы ставить негде. Ловчила и жулик, каких поискать.

Вся эта гоп-компания, безусловно, скрылась и скорей всего уже держит путь в новом направлении.

Так что они-то все уехали.

А я остался со своей сильной волей.

И теперь вы мне только одно скажите: с каким лицом я в понедельник на работу выйду?

Я вас спрашиваю. А?..

Я не стал бы писать этот рассказ, если бы имел одну только цель — обрисовать невежливость отдельного человека. Это, как мне кажется, прямая задача сатиры. Вывести на всеобщее обозрение и заклеймить. Но я этого не умею, потому что я не сатирик.