Феодосия медленно сняла с шеи нательный крест, и, поднявшись, повернувшись, прочь от заката, залившего Москву кроваво-красным светом, зашептала тайную молитву.

Царица Анастасия Романовна проснулась не в настроении. В покоях было душно, и даже настежь распахнутые окна не помогали. Над Москвой вот уже который день собирались грозовые тучи, но дождь проливался все больше над окраинами. Ливни шли в Коломенском, в Измайлово, над Воробьевыми Горами.

Здесь же, на Красной площади, было пыльно и грязно, и даже кремлевский сад как-то поник, деревья стояли с вялыми листьями, и только одуряющее пахло пышно цветущей сиренью — от ее аромата у беременной на третьем месяце Анастасии всегда болела голова.

Она вытянулась на ложе и огладила свое все еще по-девичьи стройное тело ладонями.

Царю Ивану она пока ничего не говорила — супруг ее обладал нравом непредсказуемым, и, узнав о том, что Анастасия в тягости, мог приказать запереть ее в покоях — сохранения чрева ради.

Именно так, лежа на спине, она и провела почти половину своей первой беременности — бабки-повитухи с чего-то решили, что Анастасия может скинуть младенчика, и сколько она не уверяла их, что ее мать родила восьмерых и до последних дней ездила в возке, и ходила в церковь — старухи были непреклонны. К ней приглашали шутов, шутих и сказительниц, однако Анастасии больше всего хотелось сбежать по кремлевскому холму босиком к Москве-реке, шлепать там голыми пятками по мелководью, брызгаться теплой речной водой и смеяться взахлеб.

И девочка-то все равно тогда родилась хилая, как котенок, болезненная, и не прожила и трех месяцев. «В этот раз все будет по-другому», — пообещала себе Анастасия и тут же осеклась — она и в ту беременность обещала себе прекратить пьяные выходки супруга и его друзей, и чем это все закончилось? Лежала, как жук, перевернутый на спину, и даже ребенка здорового произвести на свет не удалось.

Царь Иван, хоть и любил жену, однако ж, крутого нрава всего сдержать не мог, да и не хотел — а дразнить его невместным поведением было и вовсе неразумно. В гневе Иван становился весьма опасным, и Анастасия, увидев его таким несколько раз, навек зареклась злить своего супруга.

Ох, и радовалась же ее семья, когда на смотре боярских девиц из, тысячи красавиц Иван выбрал именно ее — дочь небогатой вдовы. Анастасия хорошо помнила все унизительные проверки, интриги и зависть, и то, как однажды ночью она проснулась от шороха в опочивальне — девицы спали там целыми десятками.

Царь Иван стоял совсем близко, наклоняясь над ней, и внимательно изучал ее лицо.

Анастасия чуть не закричала от ужаса, но Иван быстрым, каким-то кошачьим движением зажал ей рот ладонью. Она смотрела расширенными от страха глазами на удалявшегося прочь царя — он был высокий, сухощавый, и двигался легко, как рысь.

Потом она поняла, что каждую ночь царь в одиночестве обходил опочивальни с девицами, любуясь их сонной прелестью, отмечая тех, кого потом отберут в число счастливых двенадцати, а из них уже царь и возьмет себе одну-единственную.

Когда Иван, по обычаю, обойдя все двенадцать девиц, остановился перед Анастасией и протянул ей вышитый платок — знак его выбора, она чуть не потеряла сознание от волнения.

Однако сомлеть в эту минуту означало смерть — не только для нее, но и для всей семьи.

Сразу же могли пойти слухи, что избранная царица нездорова, и что мать ее скрыла это, отправляя ее на смотрины. Анастасия представила себе ссылку куда-нибудь в Заонежье, сжала зубы и с поклоном приняла платок.

Иван вдруг улыбнулся, чем чрезвычайно удивил ее — лицо у него было недоброе, даже хищное, но сейчас в его желто-зеленых глазах плясали искорки смеха.

Позже Анастасия поняла, что у мужа ее настроение меняется так же быстро, как и погода в весенней Москве. Надо было отдать должное Ивану — он не заставлял Анастасию участвовать в своих забавах, по-своему оберегая и уважая ее. Однако слухи, слухи — на чужой роток не накинешь платок.

Анастасия потянулась и хлопнула в ладоши. Таз для умывания внесла Феодосия, и царица еще раз, как всегда, поразилась красоте этой скромной новгородки.

— Доброго утра, царица-матушка — пропела своим северным говором Феодосия. «Хорошо ли спалось?»

— Да не очень, — зевнула Анастасия. «Все духота эта, да и воняет здесь, в Москве, ужасно».

— Так, царица-матушка, как не вонять, ежели не убирали в покоях уже неделю. — Феодосия подала Анастасии богато вышитое полотенце. «Девки-то прислужницы совсем разленились, только языками чешут».

Анастасия покраснела. Она знала за собой этот грешок — проведя детство в бедной усадьбе, она зачастую даже не знала, как справиться с леностью слуг. Сама же убирать она не хотела — невместно это было царице московской!

— Так может, Федосья, ты хоть их приструнишь? Правда, вон какие-то тряпки грязные валяются — Анастасия указала в угол опочивальни, где было кучей свалено ношеное белье.

«Как тут еще клопы не завелись — ума не приложу!»

— Ну, мух-то и так хватает, — сухо заметила Феодосия, убирая таз с полотенцем. «Вот что я вам скажу, государыня-матушка, берите возки и поезжайте на день в Коломенское. Там тишина, не то, что здесь, в Москве — гвалт беспрестанный. Отдохнете, искупаетесь — с такой жарой, говорят, вода в реке, будто молоко парное. А я останусь, да и уберемся тут, как следует».