— Посиди минутку, Ахмет, погрейся. Вот дотолкую с гражданином… — Иван Васильевич продолжал разговор: — Мы не собираемся вас упрашивать, вы обязаны внести наложенную на вас контрибуцию в пользу Советской власти всю до копейки в трехдневный срок. Поняли?

Через стол, напротив Кущенко, сидел рыжебородый в богатой меховой борчатке. Он сердито крякал и вытирал платком выступавший на лбу пот.

— По миру хотите меня пустить?! Дотла разорить? — горячился рыжебородый.

— Вас-то по миру? Стыдитесь, гражданин Воробьев. Ему вот я поверю: не сегодня-завтра суму наденет, если Советская власть не поможет, — кивнул головой в сторону Ахмета Иван Васильевич. — А вам до сумы далеко! Нам известны доходы с вашей торговли.

— Какая там торговля! Крестики да пуговки, ложки да поварешки. Гроши одни.

— А мясная лавка в Заречье? А извоз? А блинная в городе? Хватит попусту толковать!

Воробьев еще что-то собрался возразить. Но в этот момент Иван Васильевич стал перебирать на столе бумаги. Из-под них вороненой сталью блеснул наган, и лавочник сразу заспешил:

— Ладно, грабьте. Внесу…

— Так-то лучше будет, — кивнул вслед торговцу Кущенко. — Видишь. Ахмет, как с буржуями приходится разговаривать? Да ты проходи, садись на стул.

Не успел Ахмет присесть, как снова скрипнула дверь. Боком протиснулся пожилой казак в самодельном полушубке и старых шароварах с полинялыми голубыми лампасами. В руках он держал березовую палку-посошок.

— Скажи мне, мил человек, где тут советчики живут?

— Проходите, товарищ, отдохните с дороги. Пешком, наверно?

— Пехтурой из самой Булановой. Казачки меня послали к новой-то власти. Ты, что ли, властью будешь? А? — он посмотрел на Кущенко, словно изучая его.

Иван Васильевич ответил:

— Не один я. Но можете говорить, в чем дело.

— Здравствуйте, коли так. Насчет землицы я. Казачки узнать велели, чья теперь земля будет при новой-то власти: мирская, али Василья Петровича, атамана нашего? А? Говорят, Декрет вышел насчет земли, а мы и знать не знаем…

— Сами-то вы, как думаете… как вас по батюшке величают? — Кущенко придвинул свой стул поближе к гостю, собираясь начать долгий разговор.

— Егор я. Отца Прохором звали, стало быть, — неторопливо ответил посетитель, несмело усаживаясь на предложенный старинный стул с гнутыми ножками.

— Так вот, Егор Прохорович, сами-то вы как думаете?

Но тут стремительно вошел высоченный детина с белой коленкоровой повязкой через весь лоб, из-за чего шапка-ушанка держалась на самой макушке.

— Не зря съездили! Признали казачки Советскую власть, товарищ Кущенко! — громко отрапортовал он с порога. — Вот наши мандаты.

Детина сорвал с головы шапку, достал из нее две серенькие бумажки и положил на стол.

— Хорошо, товарищ Бобров! Значит, наша берет? Садись — рассказывай. А вы, Егор Прохорович, послушайте.

Иван Васильевич подошел к Ахмету и развел руками: видишь, мол, какое дело. Потом открыл дверцу стоящего в углу шкафа, достал бутылку молока и полкалача хлеба:

— Перекуси, Ахмет. Вот закончу с товарищами, поговорим с тобой. Смотри, все ешь. Мне Федор еще принесет. Садись, Михаил, чего мечешься, как неприкаянный? И докладывай по порядку.

Но Михаил так и не сел. Он продолжал ходить по кабинету и, когда не хватало слов, размахивал руками.

— Прибыли мы с Павлом в станицу в сумеряшках и прямо в школу. А там аккурат станичная сходка. Гармошка играет, песни поют. Справные казаки на передних скамейках расселись. Которые победнее — в уголках на прикукорках сидят, свои разговоры ведут. Вроде и Советской власти нету. Пашка Декрет из-за пазухи достает, а я мандаты и к атаману.

Так, мол, и так, с народом поговорить надо. Декрет почитать, самим Лениным подписанный. Мы, как агитаторы Советской власти…

Тут атаман крикнул, чтобы поутихли малость, и говорит казакам:

«Большевики из городу прибыли. Про Советскую власть докладывать будут. Примем, казачки, новую власть али как?..»

Богатые казаки, хорунжии да подхорунжии, загалдели, кричат, свистят:

«Где им, голодранцам, Россией править? Вранье все это! Гони их в шею!»

«Не туда попали, — говорю Павлу. — Тут нечего и толковать. Клади Декрет за пазуху».

Пошли мы с ним по избенкам, которые победнее. Станица большая, так мы два дня ходили. Декрет читали, рассказывали. Вечером на сходке учительница принялась читать. Голос у нее звонкий, сама красивая.

Народу собралось — двери не закрыть. Бедноте наказывали, чтобы посмелее были, не боялись богатых казаков и самого атамана. Только глядим, все скамейки опять заняли богачи: атаман, офицерье ихнее, поп с попадьей и с дьяконом.

Но и беднота не сплоховала. Пробрались казачки наперед, да возле самого при… призидума…