Шрифт:
— Вы еще про свою бабушку. Она талантливая женщина…
— Товарищи, Са-а-мар-канд, — тянуче проговорил, проходя по вагону, черноволосый проводник. — Самарканд. Кому выходить…
Девушки, вскочив, засуетились возле своих чемоданов и сумок. Стал собираться и опаздывающий. Уходя, он подмигнул своему седоволосому собеседнику:
— Мы с вами, дедушка, еще, наверное, встретимся. Вы про змей побольше расскажете. Про влюбленных змей, а?
Тот ничего не ответил.
Вагон пустел.
После Самарканда поезд шел так быстро, что наш вагон — он был последним — раскачивало из стороны в сторону, как небольшой корабль в бурю. Однако еще быстрее катились вдогонку с востока сумерки. И они постепенно обволакивали нас, за окном уже ничего нельзя было разглядеть, огни в вагоне все не зажигались, а мой, теперь уже единственный, седоволосый попутчик (нет, дедушкой его определенно не назовешь) по-прежнему читал свой журнал, не обращая внимания на темноту. Наконец и он протер глаза, положил журнал на колени, посмотрел на меня, потом откинулся назад и так долго сидел, сидел…
Мне уже становилось жутковато вдвоем с таким спутником. Впрочем, может быть, он тут и ни при чем, просто сумерки нагнетали тревогу. Ехал я в незнакомый город, где, я уже точно знал, никто меня сегодня не встретит. Этот скорый поезд высадит меня через часок на станции Новый, а сам равнодушно умчится дальше, на Ашхабад.
Я начал собирать свой маленький багаж. Понемногу зажегся свет под потолком, и «профессор» снова принялся за свой журнал. А я вынул из кармана куртки письмо Рустама и стал перечитывать его, надеясь найти между строчек что-то новое, чего раньше не заметил.
«Привет, Сережа, Сергей-поп! — писал Рустам. — Как ты там зябнешь на своем Южном, с позволения сказать, Урале? По сводкам, у вас ночью постоянные заморозки. А я сплю совсем раздевшись, без простыни и без жены, на балконе, иначе невозможно. Ну, ты меня знаешь, я сразу до дела, предисловия оставляю людям вроде моей женушки. (Писал, поссорившись с женой, что ли?) Так вот, Сергей-поп журналист, как у тебя нынче с отпуском? Ты писал, что тебе его дают в июне. Было бы очень хорошо, если бы ты между 20 и 25 числами приехал сюда, в город Новый, это на Среднеазиатской дороге, от Ташкента к западу, тут тебе каждая гюрза расскажет. Кстати: посмотри шуточный рассказ «Влюбленная гюрза», он в какой-то московской газете в январе появился. Вот в этом духе и проводит эксперименты здесь, в Новом, не в шутку, а всерьез один человек, которого зовут Кирус, из Института экспериментальной биологии. Мы с ним друзья, он и попросил меня сколотить группу, ты понимаешь, как в прошлом году. Я решил, что в таких случаях старый друг лучше новых двух, а два старых друга — это все. Вот и обращаюсь к тебе и Наташе. Она уже обещала приехать из своего Душанбе. Надеюсь и на тебя, что финал прошлогоднего похода не выбил тебя из нашего седла. Приедешь — предупреди телеграммой. Привет семье, если появилась…»
Из седла меня ничто не выбило, хоть и пролежал тогда неделю в больнице. И семья не появилась. Но что-то уж вдруг увлекся наш Рустам этим Кирусом, кажется, у Конан Дойля есть такая фамилия…
…«Солнце мчалось по небу, как футбольный мяч от ворот до ворот», — писал автор одного рассказа, присланного в редакцию, где я работал. Почти вот так прошел для меня сегодняшний воскресный день.
С утра, хоть и считался уже в отпуске, подметал улицу на субботнике в честь сорокалетия нашего родного города.
После субботника — три часа до ташкентского самолета. Аэропорт у нас далеко за городом, в горах. Кругом степь, сзади за холмами огромный металлургический завод, но он чуть напоминает желтоватым дымком о своем существовании, а впереди — пустынное летное поле да у самого горизонта — горы. Место, в общем, где земля «закругляется». Говорят, есть маленькие планеты, на которых достаточно хорошего прыжка, чтобы улететь в космос. Когда я приезжаю в наш аэропорт, мне кажется, что я на одной из таких планет.
Взлетели, миновали заводские дымы, внизу поле зеленое — и коричневыми буквами на нем выжжено слово «Люся». Кто-то из трактористов ухитрился…
Самолет опаздывал, и в Ташкенте я не успел послать Рустаму телеграмму, в ашхабадский поезд уже почти на ходу вскочил. А из дома давать телеграмму было бессмысленно: откуда я знал расписание среднеазиатских поездов. Так и получилось, что меня никто не встретит. Завтра-то я сам найду Рустама по адресу, а сегодня… Казалось, что все минуты прошедшего дня, которые раньше сыпались мелким дождиком, теперь обрушились водопадом, усталость как-то сразу взяла свое, и я понял, что сегодня сил у меня хватит только добраться до ближайшей гостиницы.
Темнота за окном, между тем, рассеивалась, вот уже можно было разглядеть невысокие холмы, домики, редкие чинары вблизи полотна — все это в неясном бледно-голубом свете.
— Новый! — предупредил черноволосый проводник. — Выходить.
Мой попутчик поднялся, захлопнул журнал, схватил висевший тут же легкий светлый плащ и направился к выходу. Я опередил его.
«Неизвестная планета» встретила меня холодно. И в прямом, и в переносном смысле. Сеял по-осеннему резкий дождь. Спрыгнув с подножки, я сразу же поскользнулся на мокром гравии и больно ударился коленом. Примета?