— Вернись на первый этаж к Громову, — властно бросила рыжая Клавдии Ивановне.

— А я уже пришёл.

Все четверо посмотрели на меня. И в глазах раскрасневшейся после бега тётки расплескался страх.

Рыжая тоже в лёгкой панике облизала губы, но тут же взяла себя в руки и мягко произнесла, нацепив приветливую улыбочку:

— Господин Громов, для нас большая честь видеть вас в нашем госпитале. Позвольте представиться, маг-лекарь Мария Юрьевна из рода Трифоновых. Пойдёмте в комнату отдыха, там я вам всё расскажу о нашем учреждении.

— Пожалуй, я лучше поговорю с больными. Думаю, они-то и поведают мне о вашем учреждении.

Тётка-простолюдинка слабо застонала, готовясь грохнуться в обморок и пробить дыру до самого подвала.

А вот Мария Юрьевна оказалась заметно крепче. На её бледное лицо набежала тень осуждения, и она непреклонно выдала:

— Господин Громов, при всём уважении, но я не могу позволить тревожить больных среди ночи. Им нужен покой и отдых. Тем более многие уже получили предназначенные им препараты, посему спят весьма крепко. Ежели вы так жаждете пообщаться с ними, то я могу предложить вам приехать через день-другой.

Ага, чтобы вы к этому времени завезли сюда других больных, более лояльных к вам. А тех, с кого требовали деньги, отправили на все четыре стороны. Нет, дорогуша, так не пойдёт. Интересный, конечно, ход, но я всё-таки Локки, а не идиот какой-то.

— Мария Юрьевна, вы забываете, что я Рука императора. У меня нет времени на то, чтобы возвращаться сюда. Я поговорю с больными, и никто мне не помешает: ни вы, ни боги.

— Я буду жаловаться! — вскрикнула она, увидев, как я решительно открыл ближайшую дверь.

— Мамочки, — донёсся до моих ушей полузадушенный писк тётки-простолюдинки.

— Господа, тысяча извинений, но у меня к вам разговор, — произнёс я в темноту, нащупал на стене выключатель и щёлкнул рычажком.

Хрустальная люстра осветила уютную комнату с дорогой резной мебелью, персидским ковром на полу и парой мягких кроватей с таращащими глаза мужчинами средних лет. Судя по физиономиям обоих, они уже давно не спят, а прислушиваются к происходящему в госпитале.

— Доброй… э-э-э… ночи, — пробормотал я, удивлённым взором скользя по роскошно убранной комнате. Даже язык не поворачивается назвать это помещение палатой. — Всё ли у вас хорошо, господа? Как к вам относятся? Лечат? Говорите смелее. Я Александр Громов, Рука императора.

Мужчины наперебой начали уверять меня, что они тут катаются как сыр в масле. Мол, их чуть ли не в задницы целуют.

— Вот видите! В нашем учреждении всё замечательно! — выдала рыжая, подойдя ко мне и укоризненно покачав головой.

— Господа, если вы, скажем так, темните, то этим самым делаете хуже тем, кто прибудет после вас, — строго посмотрел я на дворян.

А то, что это были дворяне, сомнений не вызывало. Правда, вряд ли они имели титулы.

Один из них бросил быстрый взгляд на рыжую. А та на миг сделала страшные глаза.

— Все хорошо, — скомканно улыбнулся мужчина и помахал мне забинтованной правой рукой, лишённой кисти, после чего ойкнул и махнул здоровой левой. — Простите, господин Громов, пока не могу привыкнуть к своему увечью.

— Мы обязательно сделаем для вас всё, что в наших силах! — жарко заверила его рыжая и поторопила меня: — Рука императора, прошу вас, дайте больным возможность отдохнуть. Мне думается, что вы уже убедились, какой у нас замечательный госпиталь.

Она поспешно закрыла дверь комнаты. А я решительно двинулся по коридору.

— Куда же вы, господин Громов?! — вскричала за моей спиной рыжая и бросилась следом.

— Меня не обманет этот цирк. Обычная вип-палата, и двое бедолаг, готовых покрывать вас за хорошее к ним отношение, — процедил я и подошёл к той двери, которую своими могучими телесами прикрывала тётка, говорившая с Альфредом Георгиевичем. — Прочь!

Та испуганно пискнула и отскочила в сторону. А я толкнул дверь и включил в комнате свет. Моргнула тусклая лампочка, осветив простенькую палату с кафельным полом и потрескавшимися голубыми стенами, навевающими желание умереть.

Воздух здесь пах лекарствами и крепким мужским потом. А на панцирных кроватях обнаружились двое хмурых парней. Один мрачно взглянул на меня глубоко запавшими глазами, держа поверх одеяла культю правой руки.

А в другом парне я не сразу признал Румянцева. Здоровяк сильно сдал: исхудал, глаза потеряли блеск, а на лице царила непроглядная апатия. Кажется, потеря ноги вогнала Доброслава в чернейшую депрессию. Оно и понятно. Ещё вчера он был юным, сильным и здоровым магом, любимцем девушек, а теперь Румянцев явно считал себя ни на что не годным калекой.