Это стало чем-то вроде ритуала — мы вдвоем сидим на полу в моей душной каюте, болтаем ни о чем в надежде забыть о вкусе еды во рту.

Кай поднимает взгляд.

— Ну, тебе осталось скучать еще пять дней.

— Спасибо за напоминание, — бурчу я, отпивая глоток теплой воды. — Я не уверена, что именно в первую очередь заставит меня броситься в Мелководье — ты или эта невыносимая жара.

— Знаешь, — говорит он искренне, — я не могу представить ни одной причины, по которой ты захотела бы сбежать от меня.

— Твоя самоуверенность, как всегда, поражает, Кай.

— Спасибо.

Я бросаю на него взгляд.

— Это не был комплимент.

— Тогда не произноси мое имя, и я не буду благодарить тебя за этот звук.

В уголке его губ появляется ямочка. Я закатываю глаза, хотя бы для того, чтобы он не заметил, как покраснели мои щеки.

— Море в последнее время было довольно спокойным, — говорю я вместо чего-то, о чем бы потом точно пожалела.

— Да. — Он откусывает солоноватую говядину и морщится, как всегда. — Зловеще тихо. Не уверен, что это хорошо.

Я киваю, ведь сама не раз беспокоилась об этом. Удушающая жара нависла над нами, и будто придавила своей тяжестью сами волны. После бурь, что мы едва пережили по пути в Израм, море под нами пугающе спокойно.

— Королева упомянула, что вы говорили вчера, — вдруг вырывается у меня.

— Правда?

Я киваю.

— Она упоминала Китта?

Он прочищает горло, отставляя наполовину опустевшую тарелку.

— Она спросила, знает ли Китт о… нас.

Я напрягаюсь.

— О нас?

— Да, о нас. — Он морщит лоб в замешательстве. — Обо всем, что происходит между нами. Она видела меня в твоей постели, Пэй.

— Знаю, но… — Я сглатываю, прежде чем бросить в него суровую правду: — Нет никаких нас. И не может быть, Кай. Никогда.

Молчание.

Слова причиняют боль, сожаление царапает горло изнутри. Я чувствую, как мое сердце медленно разбивается с каждым днем, который мы проводим, притворяясь. И разговоры о неизбежности нашей гибели только еще больше углубляют трещины.

Что-то меняется в его взгляде. Может, это боль. Может, неверие. На самом деле, мне все равно, что за эмоция прячется за маской, которую он внезапно надел — важно лишь то, что она есть, и я ее замечаю.

Из его глаз исчезает искра — я никогда не видела этого раньше, когда он смотрел на меня. Мы обещали быть друг перед другом без масок, и все же я заставила его надеть одну, чтобы скрыть боль, которую причинила.

Его глаза отрываются от моих, а с губ срывается холодный смешок.

— Похоже, королева пришла к тем же выводам.

Я глубоко вдыхаю, прежде чем попытаться оправдать нанесенный вред.

— Кай, ты же знаешь, что это правда. Ты всегда знал. Это, — я машу рукой между нами, — это фантазия.

— Верно. Притворство.

— Нет, — резко говорю я. — Ничто из того, что я чувствую, не притворство, но… — Я поднимаю руку, позволяя свету заиграть на бриллианте. — Я все равно выхожу за твоего брата.

И я ненавижу это.

Он качает головой, и язвительность в его голосе заставляет меня вздрогнуть.

— А я буду смотреть, как вы стоите на помосте и смотрите свысока на меня, видя во мне лишь инструмент, которым можно пользоваться, как и королем, которого ты уничтожила.

Отвращение пропитывает мой голос:

— Ты настолько плохо обо мне думаешь?

— Хотел бы. — Его взгляд ледяной. — Хотел бы думать хоть о чем-то другом.

Мой голос становится тверже. Боль ожесточает меня, и я извергаю губительную истину, которую так долго избегала.

— Что ты думал мы будем делать? Прятаться до конца наших дней под ивой?

Слова достаточно хлесткие, чтобы пробить его маску. Он моргает, затем понижает голос:

— Ну, я как раз там и буду. Прятаться от королевской четы.

Я качаю головой. Слезы жгут глаза.

— Ты же знаешь, почему я должна это сделать.

Он смеется — звук резкий, я и забыла, что он способен на такое.

— Конечно знаю. Но разве ты не понимаешь? Это ничего не меняет. — Он поднимает руку к моему лицу, прежде чем успеет передумать. — Я эгоист, Пэйдин. Я сжег твой дом дотла, чтобы быть с тобой, а теперь на моем пути стоит вся эта Илия, искушая меня поджечь спичку.