Он продолжил путь, скользя вдоль стен, как тень. Дверь для прислуги поддалась беззвучно — её петли смазали совсем недавно.

Ночной воздух обжёг лёгкие холодом. Улисс прижался к стволу старой яблони, её кора шершавая, как кожа мертвеца. Ветви шептались над головой, сбрасывая на него капли конденсата — словно дом плакал, провожая его.

В глубине сада, заросшего, но всё ещё подстриженного с пугающей точностью, стояло отдельное здание.

Библиотека.

Она казалось заброшенной, но дорожка к ней была чистой, будто по ней ходили каждый день.

Рычаг замка поддался с тихим щелчком.

Воздух внутри был густым, пропитанным запахом старой бумаги и ржавого металла. Улисс стоял посреди огромного зала, где пыльные фолианты соседствовали с механическими диковинками — Железноликими-собеседниками, карманными планетариями, даже миниатюрной паровой турбиной, застывшей на полке, как музейный экспонат.

Если я что-то сломаю, Гаррет уже не поможет.

Он начал с главного стеллажа. Тяжёлые тома пахли плесенью и лавандой. Страницы шелестели под его пальцами, выдыхая столетия гордыни и лжи.

Ничего.

Переместил лестницу к разделу «Запрещённые механизмы». Листал, сверялся с чертежом, бросал книги на пол.

Ничего.

Прошёл час. Два. Три.

Книги лежали грудой, их страницы распахнуты, как раны. А чертёж...

Чертёж менялся.

Буквы на пергаменте опять начали стекать, словно чернила ожили. Тонкие струйки ползли по краям, капали на пол, образуя чёрные лужицы.

И — тянулись куда-то.

За стеллажи.

К узкой двери, почти незаметной.

Из-под неё сочился бледно-зелёный свет.

Дверь в архив

Улисс наклонился, коснулся пальцами лужицы. Чернила обвились вокруг его пальца, словно пытаясь потянуть.

Он толкнул дверь.

Холодный воздух ударил в лицо.

В центре комнаты, под бледно-зелёным светом лампы, стояло оно.

Чудовище из меди, стали и тикового дерева.

В медицинских кругах его называли — «Стонущий Циклоп».

Двухметровая махина, усеянная клапанами, манометрами и паровыми ресиверами. Её корпус был покрыт патиной времени, но шестерни блестели, словно их смазывали час назад. В брюхе аппарата, за толстым стеклом с паутиной трещин, мерно пульсировала поршневая камера — огромный цилиндр, соединённый с сетью трубок, вживлённых в тело пациентки.

С каждым тактом машина издавала влажный, хриплый вздох — звук, похожий на предсмертный стон паровоза.

На кровати рядом лежало тело.

Бледные руки, выступающие из-под одеяла, были усыпаны следами от игл — тонкие шрамы, как дорожки муравьев, сходились к медным канюлям, ввинченным в вены.

Но лицо…

Лицо скрывала кожаная маска с латунными вставками, плотно притянутая ремнями. От неё отходили шланги, наполненные тёплым паром и едким запахом эфирного концентрата — наркотического коктейля, который не давал мозгу проснуться.

На груди — медные электроды, подключённые к динамо-машине. С каждым разрядом мышцы дёргались, заставляя пальцы судорожно сжиматься.

Главный узел аппарата — маятниковый механизм с качающимися гирями.

Если ритм сбивался, машина начинала скрипеть, а из бокового клапана вырывалась струйка алой жидкости — кровь, отфильтрованная «железными почками».

«Циклоп» не просто стонал.

Он бормотал.

Обрывки слов, шепот, смех — будто в его трубках застряли частички души.

Но главное — он работал. Пока шестерни крутились, пока пар не остыл — смерть не могла забрать свою добычу. Даже если сам больной уже давно молил о конце.

Улисс стоял, не дыша.

Он узнал.

Даже под маской.

Даже с трубками, впившимися в горло.

Ту, которую отец называл «отдыхающей».

Ту, что никогда не проснётся.

Чертёж в его руке дрожал.

Буквы на пергаменте смещались, образуя новую схему.

Улисс сделал шаг вперед. Его сапоги погрузились в чернильную лужу, которая тут же ожила, поднявшись по его ногам, словно сотня тонких щупалец. Чернила текли вверх, обвивая его тело, смешиваясь со слезами на лице, пока наконец не затекли ему в глаза.

Мир окрасился в темно-синий.

Он протянул дрожащую руку к кожаной маске. В тот момент, когда пальцы коснулись ремней, по корпусу "Стонущего Циклопа" пробежала судорога — вереница красных лампочек замигала в тревожном ритме.

Маска соскользнула с легким шорохом.

Перед ним было лицо, которое он едва узнал.

То, что когда-то сводило с ума аристократов Небесного Утёса, теперь представляло собой восковую маску смерти — впалые щёки, синие губы, кожу, натянутую над костями так, что просвечивали сухожилия.