И в итоге этой осенью наша крошка двадцати четырех лет улетела в Дели работать по специальности на ближайшую пятилетку, кто бы мог подумать, а?

Проводив ребенка в аэропорт, Тарасов сказал:

— Ну, что, мать? Остались мы с тобой вдвоем, да? Как тысячу лет тому назад. Эх, заживем теперь!

У меня была обязательная программа: работа, дом и дача, так что я сильно на перемены не рассчитывала.

А вот муж изрядно приободрился.

Ну, теперь, глядя на дверь, за которой скрылась «юная и нежная», «унылая старуха» Танечка начала понимать, откуда дул ветер мужниного энтузиазма.

Но что бы мне ни нашептывало воспитание о верности идеалам брака, необходимости мужчины в жизни и прочего такого, привычного, я знала точно: измену Лешке я не прощу.

— Тань, пойдем, обсудим твое безрассудство. И что там с госпитализацией? — муж спокойно проходит мимо меня на кухню.

Вот это выдержка, вот это стальные нервы и непоколебимая уверенность в себе — то, что я так уважала в нем все эти годы. Да, как может изменить мировосприятие маленький нюанс, а?

Иду следом, стараясь не заорать, судорожно подыскивая цензурное хоть что-то:

— Ты в своем уме? Ты про что мне тут несешь, когда приволок в дом какую-то м-м-м девку? Тарасов, очнись!

— Глупости не городи. Ами это так, для души и развлечения. Нет повода для беспокойства. Это же несерьезно. А с тобой у нас семья — святое и нерушимое, — Алексей смотрит укоризненно.

Как я э-э-э изумляюсь — не в сказке сказать, да и перо такое, пожалуй, не осилит, а бумага не стерпит.

— Если ты думаешь, что я стану терпеть твои загулы, то ты сильно ошибаешься, — шиплю, потому что и голос сел и зарыдать очень хочется.

Муж уже устроился за столом, разлил вино, а теперь довольно хмыкнул:

— Эх, Танька, вот умная же баба, а такую чушь спорола. Кому ты, старуха, нужна теперь, кроме меня? Все у нас хорошо: дом, достаток. Дочь вот вырастили и в люди вывели. Живи — радуйся. Не загоняйся из-за всяких мелочей…

Прислонилась к косяку кухонной двери и глубоко вдохнула.

Да, я понимаю, что уже немолода, не сильно здорова, давно не хороша собой и не свежа. Но что, разве теперь мне нужно терпеть пренебрежение, измену, оскорбления?

Почему? Ради чего?

— Ты меня не понял? Я не буду с тобой жить. Мы разводимся, Тарасов, — да, страшно, больно, жутко.

Но необходимо. Совершенно точно мне это необходимо.

Я выживу, выплыву, справлюсь сама. Я же в целом в жизни всегда справлялась? И почти всегда делала это в одиночку.

Смотрю на человека, который четверть века был самым близким и важным, родным и надежным, нужным и любимым. И не узнаю.

— Как ты мог, Леш? Ради чего? Почему? — мне хочется спросить, но я молчу.

Его ответы на эти, разрывающие меня на части, вопросы не изменят ничего уже.

Наш брак рухнул. Разрушен.

Доверие предано и утеряно.

Все. Финал.

На языке горечь, в ушах гудит, меня снова тошнит. Да, рано я сбежала из больницы. Но как удачно-то, а?

— Забудь это слово, Татьяна. Ты себя кем возомнила, звездень? Сама по себе — ты никто и место твое в бухгалтерии в углу, — Алексей допивает вино и приступает к его любимым запеченным креветкам в кляре.

На мгновение прикрываю глаза. Их печет от закипающих слез.

Медленно выдыхаю, а взглянув на мужа снова, понимаю одну очень простую вещь: если сейчас я позволю привычке, уговорам и традициям победить и останусь рядом — умру.

«Гладко было на бумаге, да забыли про овраги»

Л. Толстой «Песня о сражении на реке Черной»

Что я могла сделать в восемь вечера пятницы?

Да, в принципе, много чего, но я пошла в душ, надеясь: Тарасов все же поймёт, что у нас проблемы.

Ну, мечтать не вредно.

Когда через час я вышла из ванной комнаты, вымыв голову, сделав шоколадное обертывание, со всех сторон намазавшись кремами, отмассажировав все доступные части тела Тани и избавившись от любого напоминания о пребывании в больнице, обнаружила, что муж поужинал и отправился спать.

Автоматически убрав со стола, поняла: лечь в супружескую постель я просто не в состоянии.

Прихватив гостевую подушку и плед, ушла в комнату дочери, на диванчик.

Ночь прошла в тревожных и мутных снах-кошмарах и нервной полудреме между ними.