— Вот спасибо.

Он, шаря в поисках новой сигареты, спросил:

— Нашли стрелка?

Хороший вопрос. Ни Иумайре — по-английски Ридж, сотрудница Гарды, или Бан-Гарда, как у нас называют женщин-полицейских, — сказала мне, что одного подозреваемого, сталкера, на которого я надавил, исключили. В день перестрелки он был в Дублине. Оставалась женщина, Кейт Клэр, сестра предполагаемого убийцы священника. Я не упоминал её при Ридж. Всё сложно: я чувствовал себя ответственным за смерть её брата, и если она стреляла в меня, то я не был уверен, что хочу с ней делать. Возможно, она убила и других. Я решил, что разберусь с ней, когда наберусь сил.

Я ответил Мэлахи:

— Нет, главного подозреваемого исключили.

Его это не устроило:

— Значит, тот, кто подстрелил твоего друга, всё ещё на свободе?

Я не хотел это обсуждать, особенно с ним, и сказал:

— От тебя ничего не ускользает.

Тут он резко сменил тему:

— Ты вообще навещаешь могилу матери?

В ирландском лексиконе множество преступлений, странных поступков, которые в Британии даже внимания не привлекли бы, но здесь были почти непростительными.

Возглавляли этот список:

Молчание или скрытность. Нужно уметь чесать языком, желательно без умолку, причем связность речи вовсе не обязательна.

Зажать раунд выпивки. Тебе кажется, никто не обратит внимания, но замечают еще как. Зазнайство — то, что у нас называют notions, претензии на статус выше твоего шестка.

Запущенная могила родственника.

Есть и другие — например, изысканный акцент, нелюбовь к хёрлингу, просмотр BBC, — но это второй дивизион. Оттуда есть путь назад, а из первого дивизиона — ты конченый.

Я попытался:

— Верь или нет, но когда навещаешь подстреленного парня, продырявленного пулями, сложновато, знаешь ли, выскочить на кладбище.

Он отмёл это:

— Позор и срам.

Текущим национальным позором было то, что крупные больницы признались в продаже частей тел умерших детей без разрешения родителей. Даже налоговые махинации политиков страны меркли по сравнению с этим. Правительство пообещало, что головы полетят — в переводе на наш: найдут козлов отпущения. С меня хватило Мэлахи, я уже собрался уходить.

Он спросил:

— Что думаешь о распятии?

Я растерялся. Это метафизический вопрос? Ответил дежурным:

— Я принимаю это как догмат веры.

Жалко, правда?

Мы шли — шли и переругивались — и дошли до магазина в начале канала. Переместились под навес, потому что начал накрапывать дождь.

Вышел мужчина, остановился, показал на наклейку «Не курить», отрезал:

— Не умеешь читать?

Мэлахи обернулся к нему, выдал:

— Не умеешь не лезть в чужое дело? Пошёл на хрен.

Как я и говорил, не самый ожидаемый религиозный ответ.

Мужчина помедлил, затем удалился.

Мэлахи уставился на меня, сказал:

— Когда два года назад протестанты распяли какого-то бедолагу, я думал, это просто очередная разновидность наказаний, которые практикуют парамилитари, но думал, что это ограничено Севером.

Я попытался изобразить глубину:

— Ничто не ограничено Севером.

Его затошнило, он пошёл прочь и бросил:

— Ты опять пьёшь. С чего я взял, что с тобой можно говорить разумно?

Я смотрел, как он бредёт, почесывая голову, а за ним — облачко перхоти. Мне и в голову не пришло, что ужас, о котором он упомянул, будет иметь ко мне какое-то отношение. Боже, как я ошибался.

Бухло — да, я почти снова пил. В тебя стреляют, ты много пьёшь после. Ясное дело. Железное оправдание. Всё чаще и чаще я начинал заново проходить свой город. Как там Брюс Спрингстин назвал свой Нью-Йорк — «Мой город руин»? На задворках сознания зрело семя побега, убраться к чёрту, поэтому я решил увидеть свой город с земли, снизу. В эпицентре.

Я перешёл от канала к церкви Святого Иосифа, а чуть дальше по той же дороге — то, что местные называют Маленькая Африка. Целый район магазинов, квартир, бизнесов, которыми заправляют нигерийцы, угандийцы, замбезийцы, выходцы из каждой части огромного континента. Для меня, белого ирландского католика, это была ошеломляющая перемена — маленькие чёрные дети играют на улицах, из открытых окон доносятся барабаны, а женщины прекрасны. Я увидел ослепительные шали, платки, платья всех видов. И дружелюбные… Улыбнёшься им — они отвечают настоящим теплом.