– В слове «тягаться» «тя» лишнее, – вернулся за стол Венц, добавивший к своей карикатуре подпись: «Искусство побеждает все».

– А есть такое слово – «гаться»? – спросил Данте.

– Только в голове Венца, – усмехнулась Эдит.

– Есть! Я его изобрел, потому что другого подходящего слова для прославления моего гения в нашем языке не существует.

– Видите, Мэй? Вам лучше поспешить и оставить свою метку на стене, пока ее всю не разрисует Венц. А то люди подумают, что он здесь – единственный гений, – сказала Блайт. – И никто не узнает о вашем существовании.

– Крикни Вселенной: Я была здесь! – пропела Эдит. – Мы все умрем, но «Коппас» останется!

– Бог свидетель, это единственное место в целом городе, достойное сохраниться, – заявил Гелетт, подлив себе вино.

Эллис бросил оранжевый мелок обратно в коробку.

– Ты не хочешь, чтобы она застолбила себе здесь место? – спросил его Данте.

– Давайте, Мэй, нарисуйте большой «Х» на лбу Эллиса, – призвала Эдит.

Все захохотали, а я даже не осмелилась взглянуть ни на кого. Да еще и покраснела, как свекла.

– Нарисуйте нам что-нибудь, – не отступился Данте.

– Ей не нужно ничего тебе доказывать, – вспылил Эллис.

– Ваши пререкания уже начинают надоедать, – заявил с преувеличенным вздохом Гелетт. – Может, мы вместо них увидим на закате кулачный бой?

– Я предлагаю дуэль «Кто больше выпьет», – поднял пустую бутылку Венц. – Поппа! Еще вина!

– Еще вина, еще вина, еще вина, – донесся с кухни ворчливый голос Поппы Коппы.

– Мы повышаем статус твоего ресторана, – отозвался Гелетт. – Ты только подумай, сколько туристов придут сюда за тем, чтобы полюбоваться на свежую мазню, которой Венц покрыл эти священные стены!

Данте затянулся, выпустил изо рта тонкую струйку дыма, поднял свой бокал с вином и сказал мне:

– Ну, так как? Мы ведь проголосовали за то, чтобы вы остались в нашей компании. Вы должны доказать, что заслуживаете этого.

Это был вызов.

– Пошлите его к черту, – тихо сказал мне Эллис. – Не позволяйте ему потешиться.

Но я восприняла это как своеобразный экзамен. Да и заподозрила, что под подначиванием Данте скрывалось нечто большее. Он хотел не просто «проэкзаменовать» меня, но и наказать за то, что я не дала ему того, что он хотел, на балу у Андерсонов. И вдобавок стремился лишний раз уязвить Эллиса. Этого я допустить не могла!

Я взяла коробочку с мелками, подхватила свой бокал с вином и как можно беспечнее пошагала к пустому месту на стене – под сатиром, распивавшим с обнаженной девушкой шампанское. Там взглядом гладиатора, готовившегося к бою, оценила свободное пространство. Я понятия не имела, что буду рисовать или что могло бы впечатлить присутствующих. Наигранно храбрясь, я осушила бокал и деловито – я же не была трусихой! – начертила первую линию. Я сознавала, что остальные разговаривали и шутили за моей спиной (гам голосов и смех не прекращались). И замечала, что кто-то постоянно подливал мне в бокал вина. Но видела я только одно: комнату, обретавшую очертания под моими мелками. Комнату с причудливым декором, рельефным окном и дверными наличниками, полом, выложенным цветными изразцами, узкими стрельчатыми окошками, нарисованным на сводчатом потолке раем и нимфами, танцующими около источника и поглядывающими на настенную фреску с изображением бального зала с мерцавшими фонарями и позолоченными существами. Все смеялись, все праздновали. Цвет и свет фантастически взаимодействовали, создавая странную и прекрасную картину.

Я все рисовала и рисовала. Уже даже потеряла счет времени, не слышала разговоров и ничего не замечала. А когда я закончила и мое видение померкло, я отступила от стены на несколько шагов – посмотреть, что получилось.

А получилось посмешище. Под стать вакханке в бальном зале Салливанов нарисованная мной комната выглядела непристойной в своей избыточной декоративной пышности. Гротескной и неестественной. От ужаса у меня сдавило грудь, я чуть не задохнулась. Отставив в сторону бокал, я схватилась за горло рукой, как будто этим могла облегчить себе дыхание. Хитрые и даже злобные взгляды золотых фигур, безудержное буйство красок, окна, смотревшие на расписанные стены… Вычурность без глубины, наслаждение без меры и повода, празднество без ограничений или цели. Все это вкупе производило впечатление замкнутой пустоты – тюрьмы, которую ни я, ни моя матушка никогда не видели в той жизни, к которой она меня готовила.

Почему я нарисовала этот кошмар?

Невзирая на громкий гам, раздававшийся вокруг, я ощущала себя одинокой и чужой – как на любом балу или званом обеде в Сан-Франциско. Словно у стены с мелками стоял мой призрак, а я сама каким-то непостижимым образом переместилась в нарисованную комнату и обратилась в одну из нимф, склонявшихся над источником – с улыбкой на лице и ужасом в глазах. Ужасом от понимания того, что обрекла себя на это притворство на всю оставшуюся жизнь. «Ну, и чем ты недовольна? У тебя есть все, о чем ты мечтала».

Я едва поборола желание все стереть. Молча вернулась за стол, и мне никто ничего не сказал – никто не заметил, как я села. «Никто не заметил бы и моего ухода из ресторана», – промелькнуло у меня в голове.

Гелетт и Блайт о чем-то спорили. Венц закончил рисовать и откупоривал очередную бутылку вина. Эдит сидела на полу у стены, вытянув ноги, а тюрбан на ее голове кренился набок. Один только Эллис повернулся ко мне, не проронив, однако, ни единого слова. Его лицо не выражало никаких эмоций, и я не поняла – восхитила ли его моя работа или она ему не понравилась. А окутанный облаком сигаретного дыма Данте Лароса не смотрел ни на мой рисунок, ни на меня. Он не сводил задумчивого взгляда с Эллиса.