Но это был не какой-то другой день.

Благодарный за то, что встреча закончилась, — и переполненный новым чувством вины из-за этой благодарности, — Уркот поспешил в свою берлогу.

Калдарак быстро погружался в ночную песню джунглей, когда солнце зашло и по небу разлились глубокие, темно-синие и пурпурные тона. Хранители пламени с факелами ходили по платформам, зажигая чаши с древесным соком, чтобы бороться с растущей темнотой с помощью сине-зеленого пламени. Покончив со своими повседневными делами, многие терновые черепа находились вне своих домов, беседуя и разделяя трапезу. Мягкие ноты, исполняемые на струнных инструментах, плыли в воздухе, вплетаясь в другие звуки, как блуждающие призраки.

Логово Уркота озарилось голубым хрустальным светом, когда он вошел. Он не остановился, чтобы осмотреться, не подумал; он снял сумку и пояс с инструментами, отложил их в сторону, достал банку с маслом корня лозы, гребень, вырезанный из кости, пригоршню чистолистьев и большую тряпку и вышел обратно.

С каждым шагом, который он делал по направлению к храму, ему хотелось двигаться быстрее, чтобы соответствовать ритму своих учащенно бьющихся сердец. Хотя такая поспешность только привлекла бы нежелательное внимание, сопротивляться этому порыву с каждым мгновением становилось все труднее.

Храм отбрасывал огромную внушительную тень на скалистый холм, возвышающийся над Калдараком. На его вершине стояли восемь высоких фигур — боги, их формы казались таинственными и жутковатыми из-за надвигающейся темноты. Очертания храма были неразличимы, если бы не свет горящего древесного сока вдоль веревочного моста ко входу в храм.

Когда Уркот переходил мост, над головой замерцали первые ночные звезды. Звуки разговоров и музыки затихли у него за спиной, постепенно заглушаемые шумом водопада, стекающего из храма.

В этот момент он был совершенно один. Никого рядом, ни голосов, ни лиц, ни устремленных на него глаз.

Было ли это похоже на путешествие сквозь пустоту между звездами или на то, как быть похороненным в пещере, окруженным коконом небытия?

Это было умиротворяюще. Печально. И…пусто.

Тяжело выдохнув через носовые отверстия, Уркот заставил себя двигаться вперед.

Внутри храма многоярусные бассейны подпитывались горячими источниками, что делало их успокаивающе теплыми. Как только Уркот окажется в воде, его тревоги растают, боли исчезнут, а пыль будет смыта с его шкуры. Его тело расслабится, а разум последует за ним.

Дойдя до входа в храм, он остановился и сделал знак почтения Восьмерке, подняв руки и скрестив предплечья посередине перед грудью. Делая этот жест, он снова почувствовал отсутствующую нижнюю левую руку, гораздо более отчетливо, чем раньше. Он почувствовал, как ее мышцы растягиваются и изгибаются под шкурой, когда она встает в нужное положение, почувствовал, как она касается его правой руки.

Но его нижняя левая рука отсутствовала. Она увязла в трясине и сгнила, как тела многих теневых охотников и терновых черепов во время войны. Потеряна навсегда.

Его жест уважения к богам был, как и последние семь лет, неполным. Он мог только надеяться, что они не воспримут это как неуважение, что они почувствуют его намерения или… или что, возможно, они смогут увидеть дух его отсутствующей руки.

Если он все еще чувствовал ее, наверняка боги тоже знали об этом?

Ощущение того, что его рука на своем месте, исчезло, оставив после себя сильное покалывание на шкуре. Он прикрыл грубый шрам на боку нижней правой рукой, прижимая к нему ладонь, но ощущение медленно исчезало.

Уркот склонил голову.

— Огненосец, благодарю тебя за путеводный свет. Копатель, спасибо тебе за то, что пощадил нас, даже несмотря на нашу беспечность, и проводил домой в целости и сохранности из темноты.

Выпрямившись, он опустил руки и вошел в храм.

Воздух внутри был густым, теплым и влажным. Несколько чаш с горящим древесным соком давали свет, отбрасывая медленно танцующие тени на украшенную резьбой каменную кладку. Что бы он ни думал о мастерстве камнерезов из племени терновых черепов по сравнению с мастерами из теневых охотников, он не мог отрицать тщательности и опыта, с которыми было построено это место.

Когда он вошел в главное помещение, где камень, выложенный вриксами, соединялся с естественными стенами пещеры, он не мог снова не подумать о Такарале. И все же, несмотря на воспоминания, он не скучал по нему. Не скучал он и по своим братьям и сестрам, которые все еще жили там — десяти братьям и четырем сестрам, с которыми он проработал бок о бок большую часть своей жизни, но никогда по-настоящему не знал. Не так, как он знал семью, которую создал. Не так, как он знал свое племя. Между его кровными родственниками были уважение и нежность, но то, что он чувствовал к ним, не было похоже на связь, которую он разделял со своей избранной семьей.