— День газовика и нефтяника сегодня.

— Ч-черт, верно! — поскреб Толик в затылке. — С такой работенкой про собственное рождение забываешь.

— Студентки из Тюмени представлять будут — варьете. Есть установка, нарушить сухой закон, — щупленький даже зажмурился. — Вот и тяни своих из этой благодати.

И Рябов пошел тянуть.

Лес стоит чахлый, траченный, грязи вокруг великие, а поселок — весь в веселых красках. Еще издалека Толик услышал музыку, и ему стало до слез обидно. В кого он уродился, такой нескладный? У всех жизнь как жизнь — отдыхают, любят, заводят семьи. Ему же всегда в этой жизни самые неудобные места достаются. Был бы недоделок какой — понятно, а то ведь талантами и смекалкой не обойден, и девки за ним косяками. Так в чем же дело? В чем?! Жирная, цепкая грязь представляется Рябову трясиной из мучающих его вопросов. Он с остервенением выдирает из трясины ноги, но она держит крепко, срывает с ног сапоги.

Возле бочек выбрался наконец на спасительные мостки. Бочки — приветливые круглые домики. Каждую опоясывает надпись: «Волоколамский завод». Фирменные, не то что у Валеры из автоколонны — там отстойник из-под солярки.

Толик начал с крайней бочки, как и советовали.

Пузатый, губастый мужик с сальной челкой над левым глазом подозрительно оглядел Рябова: что за человек, почему в такой день — и трезвый? На вопрос не ответил, бросил коротко:

— Заходи.

В бочке — как в гостиничном номере: прихожая, туалет, спальня; пластик, коврики, занавески; тепло, светло, сухо.

— Шикарно живете, — позавидовал Рябов.

Губастый понял его по-своему, кивнул на стол, уставленный бутылками.

— Это только сегодня, а так ни-ни. Сюда давай!

В спальне багровел под двухпудовой гирей детинушка в сатиновых трусах до колен.

— Ать! — выжал.

Губастый и гиревик чокнулись, угостились.

— Теперь я жму пальцем. Ежели не сорвется — мне стакан дополнительно, — предложил гиревик.

— Идет, — одобрил губастый и вспомнил про гостя: — Э, э, а ты чево ж? — плеснул ему в пол-литровую банку. — Давай!

Приставными шажками вдоль стеночки Рябов начал подвигаться к выходу. Маневр был замечен.

— Э, э, куда же ты? Так не пойдет. Стой!

— Держи!.. А, черт с ним!..

Рябов скатился с железного крыльца, пропустил две бочки, в третью постучал:

— Двоих из Надалымской ищу. Стропали. Не у вас?

В бочке крутоплечий мужчина, вероятно старшой, огласил покусившемуся на веселье приговор:

— Штрафную!

Рябов с ужасом ощутил, как тает его готовность отказаться. «Ничего, ничего, прими. Сколько мерз, мытарился — заслужил!» — нашептывал ему лукавый. Гривастая блондинка посмотрела поощрительно. С другой стороны еще две цацы делали заявки. «Не устою!» — ужаснулся Рябов.

— На-да-лым-ские-е где? — Рябов вложил в этот вопль все отчаяние перед немыслимым искушением.

От дальнего края стола отвалились два кирюхи.

— А-а, вот мы, — признался один, вязко ворочая языком.

— Пошли, парни, погрузиться надо скорей да назад лететь. Времени осталось — только-только, — перекричал Рябов застолье.

— Пожидаев велел, — выложил он свой последний козырь.

Это вызвало реакцию, обратную желаемой:

— Митрич-то? О, мужик! До-обрый. И нам с тобой не будет ни-че-го! — пропели кирюхи, дирижируя стаканами.

— А-а-а-а, — неожиданно сорвался Рябов, — давай! — И тоже ухватил стакан.

К Толику подошла вплотную блондинка, накрыла сладким дурманом.

— Вы бы присели, покушали, — местечко рядом со мной вакантно.

— Не могу, ласточка, — отозвался Рябов, слабея. — Люди ждут. В другой раз…

А сам уже шел за ней, как теленок на поводу. Усадила, прижгла тугим боком.

— Ваше здоровье!

По телу Рябова пошли наперегонки горячие обручи, добрались до мозга, зажали его огненными тисками и отпустили. Была последняя судорога совести: «Надо бы закусить сначала: плыву, вроде». Вокруг его талии собственнически захлестнулась рука блондинки. Подступали и приторно жмурились лица.

— Посуда любит чистоту!

«Спаивают, черти, чтобы не надоедал, — прошила сознание догадка. Прошила и завязла. — Милые, славные, родные!»

Издалека, с западной стороны, словно струя в подойник, зацедил жиденький звук. Вскоре он окреп, затарахтел, пробарабанил по крыше. Вскоре окошко перечеркнула крылатая точка удаляющегося вертолета. Рябов поднялся. «Чего же это я?»

— Извините, ребята, простите, девчата! — увернулся от жадных рук блондинки и шагнул в окно.

— Стой!

— Чё он вдруг?

— Далеко не уйдет!

— Верне-ется…

Качало Рябова между куцыми елочками. Сзади поспешали напрямик, теряя в грязи сапоги, осознавшие свою вину стропали.

— Эй, погоди-и-и!

Рябов обернулся. Подождать? Нет, не имело смысла. Гуляки завалились на первом же бугре, закопошились в грязи. Рябов рассмеялся.

— Помощнички — жуки навозные!

Северный ветерок быстро выстудил хмель. «Напрасно пил, — раскаивался Рябов, — вон сколько потерял времени». У вертолета и вовсе приуныл. За час с лишним перекидать эту гору — сомнительно. И что еще скверно — употеешь, а не раздеться: со шлаковатой шутки плохи — чирьями да нарывами от нее изойдешь. Техника безопасности не разрешает к ней подступаться без респиратора и спецодежды. Рябову оставалось только усмехнуться. Рукавицы есть — и то ладно. «Шестерка» приглашающе распахнула боковую дверь — только закидывай. Приспособился он так: брал сразу по четыре куска, волок их к вертолету, закидывал внутрь, забирался туда сам и оттаскивал груз в хвост. Куски не то чтобы тяжелые, а много сразу не возьмешь — неудобно. Бегать наполовину впустую приходится — пот начал заедать, зачесалось тело, а гора вроде и не уменьшилась.