И вот я стал подопечным округа — самым маленьким, кого когда-либо подбрасывали этому ведомству. Ни одна приёмная семья не захотела брать трёхдневного младенца, у которого из имущества была только грязная пелёнка и который, по словам шерифа Гарви Монктона, имел «странные голубые глаза и пугающе прямой взгляд для такого крошечного кокер-спаниеля». Поэтому меня отправили за пределы округа — в «Матер Мизерикордие», приют в Финиксе, которым управляли католические монахини.

К шести годам стало ясно, что я непристроен. Среди детей, которых усыновляют, младенцы — самый желанный возраст, и их обычно забирают в хорошие семьи быстрее, чем успеешь произнести кути-кути-ку. Это потому, что малыши, как правило, милее детей постарше (возможное исключение — знаменитый ребёнок Розмари), но ещё и потому, что времени, чтобы испортить их, у родных родителей пока не было; каждый улыбающийся младенец — личность, которая только-только собирается случиться, а значит, её ещё можно слепить так, чтобы она стала отражением усыновителей. Хоть я и был достаточно милым и вполне готовым, чтобы меня лепили как глину, желающих на Куинна Киксильвера не нашлось.

И дело было не в том, что добрые сёстры из «Матер Мизерикордие» плохо старались. Они столь же неутомимы и хитроумны, как любой монашеский орден на планете. Они разработали для меня маркетинговый план, подготовили шикарную презентацию в PowerPoint и продавали меня потенциальным родителям так же напористо, как Disney продаёт мультфильмы про принцесс или очаровательных зверушек, — без толку. Спустя годы я узнал, какие объяснения давали некоторые желающие усыновить, почему они меня пропускали, — но, пожалуй, их комментарии я расскажу позже.

Приют был ещё и школой, потому что дети с шести лет часто жили там до восемнадцати. Сёстры-учительницы умели передавать знания превосходно, и дети знали: сопротивляться образованию — себе дороже. Не дотягиваешь до своего потенциала — проведёшь уйму времени за мытьём посуды, чисткой картошки и стиркой; ни одно из этих заданий не доставалось тебе, если ты учился прилежно.

Ученики школы «Матер Мизерикордие» всегда выигрывали городские и штатные конкурсы по правописанию, дебатные матчи и научные ярмарки. В результате многих из нас регулярно избивали самые выдающиеся юные интеллектуалы штата.

Щедрые благотворители сестёр обеспечивали стипендии для колледжа или ремесленного училища тем, кто хотел учиться дальше. Я не хотел. Я мечтал стать писателем. Глубинная интуиция подсказывала, что неправильная университетская программа по творческому письму может выбить из меня всё оригинальное и превратить в литбота.

Сестра Агнес Мэри заведовала службой трудоустройства для тех, кто не отдавался высшему образованию. Когда мне исполнилось семнадцать с половиной, она использовала образцы моих текстов, чтобы выудить для меня работу у издателя Arizona! — журнала о чудесах штата и о его людях. Мне пока не доверяли писать о современниках: они обижались куда охотнее, чем мертвецы. Вместо этого мне поручали искать материал и писать об интересных фигурах и местах из славного прошлого штата — при условии, что я буду держаться подальше от борделей и бандитов.

В день моего восемнадцатилетия, всего через шесть месяцев успешной работы, я смог позволить себе крошечную студию и съехать из приюта. Спустя восемнадцать месяцев в журнале я совершил роковую ошибку — и с тех пор бегу от тёмных сил.

Мне до сих пор жутко от того, что уже через сутки после той ошибки — за целую неделю до того, как её последствия стали очевидны, — у меня случился первый приступ того, что некоторое время я называл «странным магнетизмом», словно кто-то писал мою жизнь — не историю моей жизни, а саму мою жизнь, — кто-то, кто заранее знал: придёт время, когда мне понадобятся серьёзные деньги, чтобы ускользнуть от поимки.

Это была пятница в начале мая. Закончив свои задания на неделю, я взял выходной, собираясь не заниматься спортом, наесться греховных углеводов и до кровавых слёз пересматривать старые фильмы «Чужой» и «Терминатор». Вместо этого я заёрзал ещё до того, как успел съесть хоть один пончик в шоколаде, и почувствовал странную, настойчивую тягу сесть в свою видавшую виды Toyota и проверить лысую резину, выехав из города — в пустыню. Я отчётливо помню, как сказал себе: «Что я делаю? Куда я еду?» Потом перестал спрашивать, потому что понял: если заговорю чуть другим голосом и сам себе отвечу, называя пункт назначения, то окажется, что у меня множественная личность — к чему я никогда не стремился.

Оказалось, я направлялся не в город-призрак, а к своего рода перекрёстку-призраку — не из времён ковбоев и старателей XIX века, а из 1950-х. Участок шоссейной дороги стал ненужным после того, как построили межштатную трассу. Автозаправка Texaco, ресторан и большой ангар-квонсет непонятного назначения были оставлены на растерзание беспощадному пустынному солнцу, ветру, насекомым и времени. Я уже бывал там — за полгода до этого, схватывая вкус места, чтобы написать для Arizona! небольшой атмосферный очерк.

Большой щит на крыше ресторана десятилетиями выгорал под яростными солнечными лучами и был изрешечён пулями добрых старых парней, которые считали, что смешивать крепкую выпивку и огнестрел — отличный способ провести вечер на малоезженых просёлках. Как правило, жён, которые бы возражали, у них не было, а подруг, готовых предложить более приятные развлечения, — тоже. Из своих исследований я знал, что ресторан назывался «Придорожный гриль Сантинелло».

Я припарковался на растрескавшемся, выцветшем от солнца асфальте, достал из бардачка фонарик, вышел и подошёл к «Сантинелло». Окна выбили давным-давно, а входная дверь сгнила и слетела с петель.