Другие жеребята крылатых жеребят сильно обижали. То ли про «Гадкого утенка» начитались, то ли просто были треснутые на голову, но обижали. Один жеребенок терпел и, как мама, все ромашки нюхал. А как подрос, учиться летать стал. Поднимется на гору и работает крыльями час за часом, хочется от земли оторваться. Тяжело это, больно, но очень хочется.

А брат его крылья под попоной спрятал, кусаться научился, удар задним правым копытом поставил и стал своим в табуне. Только больше всего боялся попонку снять, чтоб кто под ней крылья не увидел. Только кто подойдет, он сразу задом поворачивается и копытом в морду. У лошадей-то память короткая: чего они неделю не увидят, того для них нет.

А через пару годиков как-то случайно за ветку спиной задел, упала попонка, он смотрит: а крылышек и нету. Усохли. Одни какие-то хвостики арбузные торчат. Ну а арбузный хвостик — ерунда, он где угодно вырасти может.

А у второго жеребенка, который летать не стеснялся, крылья выросли-таки. Большие, белые, сильные. Еще бы: с утра до ночи летал. Еще спасибо надо сказать, что ноги не атрофировались.

Как-то раз летит он так над полем, а тут по дороге через поле человек идет. Курчавый, под глазом фингал, босиком и штаны рваные. В общем, типичный импресарио.

— О, — говорит импресарио. — Дас из фантастиш! Пегас!

А жеребенок глупый и не знает, что это такое. Только на всякий случай вежливо ржет.

Приманил его импресарио яблочком и предлагает:

— Друг мой, у тебя, как у женщины с бородой, явный природный талант! Будешь в цирке выступать?

А конь хоть и не знает, что такое цирк, чему угодно уже рад, потому как новизны хочется.

— Ладно, — говорит, — человек, залезай! Полетели!

Забрался на него импресарио, и полетели они в самый главный город, в центральный цирк. А там, в цирке, давно уже кризис жанра был. Зрители не ходили, труппа разбрелась кто куда. Остались два жонглера, акробат, женщина-змея да спившийся клоун. Был еще фокусник, да только он больше по зрительским бумажникам работал. Напустит туману — цап! — и бумажник в астрале. С астрала и спрашивайте.

Обрадовались циркачи, обступили — это ж надо, крылатый конь!

Помыли его, сбрую нашли красивую от сдохшей зебры, которая тележку с собаками возила, афишку нарисовали — готово!

Пошли у них дела хорошо. Детишки Пегаса любят. Как только он взлетает в лучах прожектора — все в ладоши хлопают. В кассу очереди стоят.

Импресарио щетину на шее выбрил, зубы вставил, рваные штаны выбросил, золотые часы купил и стал весь из себя работник серого вещества. Вечером в ванне лежит, в потолок кольца дыма пускает и мучается философской мыслью: завянет цветочек на окошке, ежели его коньяком полить, али не завянет.

А конь летает и летает. День за днем, месяц за месяцем. Да только прошло время — стал крылатый мучаться. Во-первых, летать приходится по одному маршруту, да и вообще тесно ему в цирке. Только взлетишь — уже и прилетел. Опять же кругами летать — не фонтан.

А тут еще как-то орла увидел, и стало ему казаться, что орел-то вон получше его летает и повыше. Но оно и понятно: курица не птица, конь не самолет. И стало коню обидно. Говорит он импресарио: как хочешь, мол, человече, а я высоко летать буду. Хочешь, в цирке пусть потолок проломят, а нет — так всего хорошего.

— Нет, — говорит импресарио. — Ты не летай высоко!

— Почему! Я ж так воспарю! — говорит крылатый конь.

— Ну и воспаришь, а на фиг тебе это?

— Ну как же!

— А так! Стервятники вон как высоко летают, а всякую дохлятину лопают. А ты вон овес, яблочки. Кобылы твои фото в конюшнях прикалывают. Опять же — высоко полетишь, детям тебя с первых рядов не будет видно. Они в цирк ходить не станут. А родители ихние в цирк только ради детей прутся. В общем, если будешь чудить, я тебя на культуриста-трансвестита поменяю. У него таланта хоть и два всего, зато каких. Он рыболовные крючки вместе с леской заглатывает и плевком за двенадцать метров свечку гасит. Публика хоть и та еще ходит, зато стабильная. Цены можно на билеты повысить.