UR.ANUS
Джангар
вернуться

эпос Калмыцкий народный
Шрифт:
Выслушав слова скакуна, Хонгор пришел в богатырский гнев. Заметался в капкане лев — Забилось сердце в клетке грудной, Закипело там десять отваг. Ухватившись за красный кушак, Нажал он желтым локтем своим На позвоночный хребет врага. Так нажал он локтем стальным, Что мясо прорвал, дойдя до кости! Еще раз нажал и в третий раз — И на ноги встал и много раз Перебросил через себя Тёгя Бюса, врага своего, Скалы гранитные раздробя — Так, что след лопаток его, Туловища отпечаток его Остался на граните горы. «Человек, побежденный в бою, Молвит последнюю волю свою. Требуй, чего желаешь ты!» — Алый Хонгор сказал силачу. «Вырвать жизнь у тебя хочу, Но действуй, как пожелаешь ты, Я теперь не человек». Надвое Хонгор врага рассек, Верхнюю часть на седло взвалил, Нижнюю часть на седло взвалил, Привязал тороками потом И пустился прежним путем К башне из дорогого стекла, К башне, в которой бесовка жила. Спешившись у светлых дверей Башни, подобной гнезду орла, Отпустив коней на луга, Хонгор на косяках дверей Поразвесил останки врага И к пышному ложу направил шаг. Положив на постель шишак, Перед ложем серебряным сел И, глядя мимо Зандан Герел, Заговорил, не подняв очей: «От борьбы, в пустынной тиши Длившейся много дней и ночей, Спутались волосы у меня. Подымись и расчеши». «Дождусь ли я желанного дня, Когда поколение Шикширги Исчезнет с лица земли без следа? — Ханша воскликнула тогда, Гневными руками всплеснув, [4] — Что же делать с тобою мне, Выродок, разлучивший меня С милым, данным судьбою мне! Стрелы не достоин даже ты! Станешь добычей жадных червей, Кости развеет твои суховей, Сгниешь на пустынном кряже ты! Кто послал тебя, вора, ко мне? Со всем, что было дорого мне, — С женихом разлучивший меня, Паршивца лысого гаже ты! Проваливай сейчас же ты, Потеряй обратный путь, Направление позабудь, Умри на безводном кряже ты!» «Так и быть, не хочу тебя Отнять у жениха навек, С милым не разлучу тебя!» И Хонгор синей сталью рассек Н адве части Зандан Герел, Останки развесил на дверях. На престол серебряный сел, Задумавшись, великан. Слезы чистые, как аршан, Потекли по его щекам. «Что же мне делать? Назад скакать? Будет раздолье злым языкам. Родовитая наша знать Вовсе не даст проходу мне. Что говорить народу мне? Скажут: „Врага победил ты в бою — На то у тебя и сноровка была. Куда же невесту девал ты свою? Быть может, она и бесовкой была, Но Джангар ее привезти повелел, Куда же девал ты Зандан Герел?“ Что же героям отвечу я? Как я предстану пред нашей семьей? Лучше поеду навстречу я Неминучей смерти самой! Мне ли бояться проклятий Герел? Если б от жажды я сгорел, Если б от голода я погиб, Если б я стал добычей зверей, — Разве на родине богатырей, В государстве Джангра Богдо Не заменил бы меня никто? Будет воин, заменит меня!» И, разрубив вороного коня, Которым Тёгя Бюс владел, Мясо на вертел Хонгор надел, Зажарил его на желтом огне И, подкрепившись, на лысом коне Поскакал в ночную тьму. Верный хозяину своему, Лыско летел поверх травы, Пониже ночных небес. Вскоре достиг он бумбулвы: В ней обитал Замбал-хан… Хонгор, Алый великан, Двенадцать окон разбил кулаком, Замбал-хана с ложа стащил, Снял он три ремешка со спины И по следам, что стали красны, Ударил нагайкой по коже он, И бросил назад на ложе он Оторопевшего хана потом И поскакал обратным путем, Полуденного солнца левей. Семью семь — сорок девять дней Скакун без отдыха пробежал! Исхудал Кеке до того, Что жира не стало в груди его, Что мозга не стало в его кости, Стал он медленнее брести, Длинные уши повисли его! Хонгор, видать, заплутался в пути, Горькие мучили мысли его. Спереди прахом степным запылен, Сзади солнцем степным опален, Зноем измучен, изнурен, Травинки не находя зубам, Росинки не находя губам, Ничего не видя вокруг, Выпустив из ослабевших рук Пестро-желтое копье, Поверженный в забытье, Покинутый своим умом, Долго ехал он пыльной тропой. Выехав на безводный кряж, На пустынный, бесплодный кряж, Ноги сложил скакун под собой, Лег, совсем обессиленный, он, А Хонгор свалился возле коня, Держался за корень ковылины он…

4

Всплеск рук считался у калмыков выражением проклятия.

Так пролежал он четыре дня, Четыре ночи лежал в забытьи. Не было ни души вокруг, Три лебедя появились вдруг. «Как это конь и человек Очутились на кряже таком, Где не бывало жизни вовек? Насытим их и напоим, Доброе дело сотворим!» И лебеди вложили им Живительные зерна в уста И полетели на восток. Пришли в сознанье конь и ездок. Хонгор сразу сел на коня, И проскакал Оцол Кеке Девяносто четыре дня. Опять исхудал Оцол Кеке, Опять не стало жира в груди, Опять не стало мозга в кости, Опять он медленно стал брести, Ноги переставляя с трудом. Вот перед ними берег морской, В семьдесят копий вышиной Плещется белое море Ганг. Волны кружатся и кипят, Тяжкие, как топоров обуха. Мечется величиною с быка Камень, пламенем объят. Хонгор, берегом проскакав, Вдруг увидел издалека Зелень целомудренных трав, Холод прозрачного ручейка. Была тогда середина дня. Пустив на пастбище коня, К холоду прозрачных вод, Захватив пестро-желтый дрот, Хонгор на берег вышел затем. Гулкий плеск он услышал затем — К берегу плыл огромный кит. Хонгор бросился в водоворот И, всадив пестро-желтый дрот В спину, в китовый позвонок, Поднял кита, разбив волну, Но кит рванулся и поволок Хонгра в темную глубину. Слышит конь Оцол Кеке, Пасущийся невдалеке: Хонгор тонет в пучине вод, Хонгор стонет в пучине вод, Скакуна своего зовет. Прискакал Оцол Кеке, Хонгру подал священный хвост, Восьмидесятисаженный хвост. Хонгор за хвост ухватился, плывет. Крикнул скакун: «Вытаскивай дрот И спасай свою душу скорей, Вылезай-ка на сушу скорей!» — «Нет! Хочешь быть верным оплотом моим — Тащи меня с рыбой и дротом моим!» — Хонгор сказал, не бросая кита. Внемлет словам хозяина конь. В землю всадил отчаянный конь Задние ноги по самый пах — Вытащил Хонгра вместе с китом. Был чудесен китовый жир. Хонгор очаг развел на камнях, Мясо изжарил и съел и потом Белоснежный раскрыл чачир, Благостную дающий тень, И, вытянувшись, как ремень, Заснул он, раскрасневшись весь, Словно из осокоря костер. Так он спал без просыпу здесь Семью семь — сорок девять дней: Отдых герою нужен был. Наконец он разбужен был На восходе светлого дня Фырканьем ласкового коня. Хонгор на коня посмотрел. Поправился Лыско, раздобрел, Стала холеной холка его. Словно только-только его С пастбища привели сюда. Хонгор подняться решил тогда, Полакомиться мясом опять, Скакуна своего оседлать, Серебряный Ганг переплыть. З асемь дней удалось ему Серебряный Ганг переплыть, И потом довелось ему Еще три месяца проскакать. Устал драгоценный скакун опять, Еле ноги переставлял. Но показался вдруг перевал. Хонгор взобрался нас перевал, Выбившись из последних сил. Привязал он к седельной луке Дорогого Оцола Кеке, Черным взглядом холодных глаз Четыре окинул конца земли: Под полуденным солнцем вдали Бронзовая башня зажглась Пламенем вспыхнувшего костра. Хонгор подумал: «Какова Эта чудесная бумбулва По сравнению с башней Богдо?» — Решил он: «Шире на целый аршин И выше на палец башни Богдо». «А кто же дворцом обладает, кто? Наверно, такой же властелин Четырех частей земли, Такой же счастливец, как и Богдо!» — Подумал он, горем обуян. Из орлиных глаз потекли Слезы чистые, как аршан: Не знал он, как попасть во дворец.
С перевала сойдя наконец, Хитрое дело затеял он. Дивное диво содеял он: В двухгодовалого меринка, В захудалого меринка Превратил он Оцола Кеке. А сам он мальчиком вшивым стал, Смердящим, шелудивым стал, Таким, что челку ему почеши — Станут десятками падать вши, А грязный висок ему почеши — Станут пятерками падать вши. Вдруг возникла гора кизяков. Поселение бедняков Было вокруг бумбулвы, Жителей там — что степной травы, Но жеребенок Хонгра не мог До золотой бумбулвы добрести, — Обессилев, свалился с ног У кизяков, посредине пути. Вдруг появился красный вол, Маленький, запряженный в арбу. Старик за телегой киргизской шел, Видимо, был он из бедняков. Увидал он у кизяков Двухгодовалого меринка, Захудалого меринка, А рядом — лежащего паренька, Худого, смердящего паренька, Бормочущего спросонья здесь. Дышать перестав от зловонья здесь, Вола повернул старик назад — Воистину был ужасен смрад! Вернулся в родную лачугу свою, Встречает старуху — супругу свою. И закричала старуха: «Никак, Ты, муженек, позабыл про кизяк?» Был ответ старика таков: «Увидел, дойдя до кизяков, Двухгодовалого меринка, А рядом заметил я паренька, Крепко спящего на земле. Такой исходил от обоих смрад, Что повернул я вола назад». «Как это за столько лет Не иссякла глупость твоя, Не иссохла тупость твоя! Небо не дало нам детей. Почему же ты, лиходей, Мальчика не привел за собой, Нам ниспосланного судьбой? Приведи его к очагу», — Старику приказала жена. Длинную держа кочергу, Старика погоняла жена. Только вола повернул старик — Снова услышал старухи крик: «Не забудь, муженек, бадьи: Если жив он — водой напои!» С наветренной стороны подойдя, Окликнул мальчугана старик: «Если ты жив, так вот бадья, Холодного попробуй питья». Собрав последние силы свои, Мальчик, лежа на боку, Выпил одним глотком полбадьи, Полбадьи жеребенку отдав. А старик набрал кизяку, Мальца на двухлетку посадил, Привязанного к арбе, И в лачугу вернулся к себе. Вышла старуха навстречу к ним, Вышла с приветливой речью к ним, С тощего жеребенка потом Помогла мальчугану сойти. Заключила ребенка потом В ласковые объятья свои, В дом повела, развеселясь, Сразу же всю с него смыла грязь, Поцеловала звонко потом. А старик жеребенка потом К девственной повел мураве, Отпустил пастись на траве. И вот шелудивый мальчуган, Бездомный, вшивый мальчуган, Чистым таким ягненком стал, Славным таким ребенком стал, Что любовались им старики. Много ли, мало ли минуло дней — Вот однажды мальчик стоял Около хижины своей. Вдруг увидал он троих детей, Играющих в альчики здесь. Веселились мальчики здесь — Это была родовитая знать: Ханский сын и дети вельмож. «Глядите-ка: мальчик, идет сюда, Хочет он в альчики поиграть!» — Крикнул сын одного из вельмож. Ханский сын сказал ему: «Что ж, Если мужчина хочет принять Участие в пире или в игре, То не отказывают ему, Дружбу выказывают ему». Когда приемыш, румян и пригож, К этим подошел игрокам, Спросил его сын одного из вельмож: «Ты хочешь в альчики с нами сыграть?» — «Была бы ваша воля на то — Желал бы, мальчики, с вами сыграть», — «А знаешь, какой у нас закон? Ставим мы на каждый кон Золота целую тулму». — «Если бы ваша воля была, Поставил бы я жеребенка, вола И двух стариков — отца и мать». Ханский сын в ответ произнес; «Мал или велик этот взнос, — Позволим один ему кон сыграть». Послушались мальчики тогда И выдали альчики тогда: Два — для метанья, два — для меты. Выставив альчики для меты, Стал приемыш с другими в ряд Около исходной черты. Первым сын вельможи метнул, Но сын вельможи промах дал. За ним приемыш пригожий метнул, Сначала тоже промах дал, Но потом еще раз метнул, Прищурился левым глазом он, И выбил две бабки разом он. Добежав до круга затем, Выбил приемыш все альчики вдруг! Так проиграли мальчики вдруг Чужому мальчику три тулмы. Начали снова играть они, Разгорячились опять они, Мальчик назад проиграл тулму. Все же немало досталось ему! Всыпал он выигрыш золотой В отвороты своих рукавов И вернулся к себе домой. Перед подушкою стариков Высыпал выигрыш золотой. Купили себе отец и мать Скотину четырех родов [5] И стали в счастье жить-поживать, Горя не зная в лачуге своей. Много ли, мало ли минуло дней — Великое задал хан торжество. Тьмы народа сошлись у него, Казалось, вокруг бумбулвы золотой Вырос внезапно камыш густой. Мальчик спросил: «Отец! Отчего Задал такое хан торжество, И столько людей сошлось у него, Что кажется: вырос камыш густой Вокруг его бумбулвы золотой?» «Э, сынок, твой вопрос не простой. Не ханом затеяно торжество. Хан Догшон Цаган Зула Владеет четвертью мира всего. Давно просватана дочь его, Семилетняя Герензал, За Цагана-богатыря. Так богатырь Цаган сказал: „Выйдет она за меня или нет — Все равно возьму Герензал!“ А девочка не говорит пока, Выйдет она за него или нет. И Цаган сюда, как жених, С тысячей воинов своих Жалует от поры до поры И устраивает пиры!» Мальчик тогда побежал на двор, Остановил восхищенный взор На башне из дорогого стекла, На башне, подобной гнезду орла. Девушка в башне стеклянной жила, Солнцу второму подобна была, Видел он: сорок четыре окна Светом своим озаряла она. Много ли, мало ли минуло дней — На закате летнего дня Мальчик возвращался домой, Своего проведав коня, Бегавшего на вольном лугу, На многозеленом берегу. Из башни, подобной гнезду орла, Девушка появилась вдруг. Прекрасна эта девица была, Румяна и белолица была, И к мальчугану подошла, — Развевался бешмет, красотой Спорящий с неувядой-травой. Мальчик свернул — а девица за ним. Шагу прибавил — девица за ним. И догнала, и, засияв Полнолунным светом своим, Обратилась она к нему С благоуханным приветом своим: «Мир повелителю моему, В вечном покое пребудьте вы!» — «Ваши насмешки забудьте вы! — Мальчик вскричал, от злобы дрожа. — Послушайте, важная госпожа, Раздобревшая в ханском дворце, Прекратите издёвки вы! Сладкоголосы и ловки вы. Если нуждаетесь в молодце Для ваших шуточек вздорных вы, Ищите его средь придворных вы, А здесь не дождетесь прибыли вы!» «Известно мне, кто вы такой. Известно мне, что прибыли вы Из блаженной Бумбы-страны, Где ханствует Джангар — славный хан, Семидесятидержавный хан. Вы же — сын Менген Шикширги, Кличут вас Хонгром, Алым Львом. О здоровье вашем сейчас Ханша велела спросить у вас, Больше вам не скажу ни о чем». И девица вернулась в покой, Подобный орлиному гнезду, — Развевался бешмет на ходу, Схожий с неувядой-травой. С толку сбитый речью такой, Хонгор к берегу побежал, Где жеребенок на травке лежал. И поведал он скакуну, Как, возвращаясь к себе домой, Повстречал он девицу одну, Как она подошла к нему И, то-то и то-то сказав ему, Ушла, не прибавив ничего. «Как мне быть сейчас — не пойму?» — Хонгор спросил у коня своего. Мудрый конь отвечал ему так: «Издалёка ты прибыл сюда! Отставший от стада сайгак Пугливым бывает всегда. Только не горячись, мой смельчак! Подобные речи теперь Станешь выслушивать каждый день. Частыми станут встречи теперь, Будь осторожен, Хонгор мой!» Хонгор вернулся к себе домой И заснул мальчишеским сном Между матерью и отцом. Время некоторое прошло — На закате летнего дня Мальчик возвращался домой, Как всегда, проведав коня. Встретилась та же девица ему — Как тут не удивиться ему! — Развевался бешмет, красотой Спорящий с неувядой-травой. И сказала девица ему: «Господин, повелитель мой! Вас просила ханская дочь Башню стеклянную посетить, Когда на землю спустится ночь». Как только на землю спустилась ночь, Как только люди ушли на покой, Ватную куртку накинул он, Уложил родителей спать, И лачугу покинул он. Хонгор вошел в стеклянный покой, Ханскую дочь увидел он. Свет исходил от нее такой, Что сразу был богатырь ослеплен. Такой была чистотой чиста, И так сияла ее красота, Что сразу же Хонгор исхудал. На солнце второе похожа она! Со священного ложа она, Увидев мальчика, поднялась. Усадила его тотчас У постели, пред ложем своим. Длинную трубку подала И беседу повела С гостем пригожим своим. «В восемнадцать отважных лет Стать мужчиной решили вы. Свататься поспешили вы К Замбаловой Зандан Герел, Что бесовкой спесивой была. Поездка к ней несчастливой была. Помните — прокляла вас Герел, И поскакали вы назад, И проскакали наугад Семью семь — сорок девять дней. И свалились вы в глуши, Возле ковыльных сухих корней, Где не было ввек людской души, И умирали от жажды вы. И увидали однажды вы: Белые лебеди чертят круг. Это я превратилась вдруг В белого лебедя, это я Вывела вас из забытья — Жизни вам протянула нить. Избавились от гибели вы, К морю Гангу прибыли вы. Увидали вы наяву Целомудренную траву — Это были косы мои; Увидали ручей тогда, Утолила жажду вода — Это были слезы мои; Увидали кита потом — Это сделалась я китом! Так я слезы вам отдала, От смертельной жажды спасла. Так я тело вам отдала, От голодной смерти спасла, Ибо знала, что вы — мой жених, Предназначенный мне судьбой, А не тот, обрученный со мной О четвертом годе моем!» — «Отчего ж, если ты поняла, Что живу я в народе твоем, Раньше меня ты не позвала?» — Хонгор спросил с укором ее. Ответ был кратким и скорым ее: «Если в такой обиде вы, Зачем же в мальчишеском виде вы? Примите истинный облик свой». Принял он истинный облик свой И сияньем своим затмил Месяц пятнадцатого числа. В превеликом блаженстве прошла От заката вся ночь — до утра. Но проститься настала пора — Образ отрока принял опять И в лачугу пошел — досыпать. Время некоторое прошло, На закате летнего дня Мальчик возвращался домой, Своего проведав коня. Вдруг — девица стоит на пути. «Господин, повелитель мой, Просят вечером вас прийти. Прибыл в башню Цаган, жених, И тысяча воинов его. Просят вас „Джангра“ спеть для них Звонкую, волшебную песнь, Гордую, хвалебную песнь Сыновей бессмертной земли». Только люди стали дремать, Ватную куртку накинул он, Спать уложил отца и мать, И лачугу покинул он. В башню вошел, незаметен и тих, Средь пиршественного гула он. Уселся на краешек стула он. Ханская дочь и ее жених Принялись искать джангарчи. Забрался в угол укромный он, Сидел там тихий и скромный он. Увидев мальчика-джангарчи, Вытащили, как находку, его, Выставили на середку его. Справа гордый сидел жених С тысячей воинов своих. Слева сидела ханская дочь И триста краснощеких девиц, Лучистых, верблюдооких девиц. Мальчику поднесли они Араку три раза подряд, И тот запел, как поют искони: «Это было в начале времен, В стародавний век золотой. Вечности начинался расцвет. Величавый брезжил рассвет Веры бурханов святой; Джангар жил в эти дни. Круглым остался он сиротой. Когда же седьмого лета достиг, — Ханом семидержавным он стал, Зваться великим и славным он стал…» [6] Когда же Хонгор дошел до слов: «Был, рассказывают, главой Над левою стороной Старший сын Менген Шикширги Улан Хонгор, Алый Лев, От которого, оробев, Бежали бесчисленные враги…» — Тогда не выдержал джангарчи, Стали щеки его горячи, Вышел он из себя, закричал: «Эх, и могучее племя — они, В наше бы жили время они! Эх, кабы в руки попались мне!»

5

Лошади, овцы, коровы, верблюды.

6

Хонгор поет вступление к «Джангару».

Очи глядели дико его. Заколебалась от крика его Башня из дорогого стекла. Встал он и вырвал вместе с землей Два тяжелых железных кола, Те, что в полы бешмета его Вбила мудрая ханша, — она Силу хотела его показать, Знала, наверное, раньше она: Непременно при этих словах Разгорячится джангарчи! Звонкоголосый джангарчи «Джангра» пел до самой зари. На рассвете богатыри Наградили его за рассказ Тысячей желтоголовых овец. Мальчик погнал на берег реки Тысячу желтоголовых овец, И стали жить-поживать старики, Горя не зная в лачуге своей. Много ли, мало ли минуло дней, На закате летнего дня Мальчик возвращался домой, Как всегда, проведав коня. Вдруг — девица стоит на пути: «Господин, повелитель мой! Просят вечером вас прийти На состязание борцов: Ханская дочь и ее жених Затеяли для гостей своих Состязание борцов. Просит вас хозяйка дворца Выступить за нее и борца Стороны противной разбить». И девушка удалилась прочь. Только спустилась на землю ночь, Только начали люди дремать, Ватную куртку накинул он, Спать уложил отца и мать, И лачугу покинул он. В девичью башню вбежал мальчуган. Ханская дочь и жених — Цаган — Вышли на воздух, под блеск луны. Жених борьбу начинать приказал. Девушки — сторона Герензал, — Плотный занавес натянув, Цветом напоминавший траву, Сняли с мальчугана улву. Сторона богатырей, Плотный занавес натянув Инея густого белей, — Сняла с великана улву. Распахнули с двух концов Занавесы, и борцов Вывели к сердцу круга тогда. Встали друг против друга тогда: Черный огромный великан И слабый, бездомный мальчуган, Ростом всего лишь с локоть мужской. Заплакал от обиды такой Черный могучий великан: «Кто же меня опозорить хотел? Я с человеком поспорить хотел, А предо мной — мальчуган!» «Эх, было б тебе победить суждено, А кого — не все ли равно?» Крикнул малыш и борца схватил, Руки и ноги ему скрутил И так перебросил через себя, Что сломал ему кости все! Изумились тут гости все, Разозлился жених, закричал: «Экий дерзкий молокосос!» И руку свою над ним занес, Но встала меж ними Герензал, Руку Цагана отвела, И мальчугана увела В башню из дорогого стекла, И в награду ему дала Тысячу желтоголовых овец, Белый шатер — настоящий дворец: Семь верблюдов было под ним! Мальчик пригнал их к своим родным, Молвил он так старику: «Отец! Человек ты старый такой, А пристойно ль с отарой такой В целых две тысячи овец Жить на задворках селенья тебе, В лачуге позорной такой ночевать? Следует без промедленья тебе На берег озерный перекочевать!» На берег озерный укочевав, Среди просторных, девственных трав Разбили богатый белый шатер, Лачугу свою под кизяк отведя. И Хонгор, до вечера погодя, Проведать пошел Оцола Кеке. Придя, зарыдал он в горькой тоске По милой родной стороне, По северной Бумбе-стране. Вот погрузилось небо во тьму. Вот на землю спустилась ночь… Вдруг девица подходит к нему: «Мой повелитель! Ханская дочь Просит вас пожаловать к ней». И повела его за собой, И привела в стеклянный покой. Попотчевав его аракой, Заплакала ханша тотчас, Потекли из огромных глаз Слезы чистые, как аршан. «Получив согласье отца, Нашу свадьбу готовит Цаган. Ну, как же теперь поступите вы? Ужели меня уступите вы?» Утром следующего дня Хонгор пришел проведать коня. Он спросил у Оцола Кеке: «Много предпринял странствий я, Где же, в каком же ханстве я, Где я, как я сюда попал? Не через этот ли перевал, Не через эти ли горы попал?» И снизу Хонгор на горы взглянул, На сизые горы взоры метнул — Пыльный столб замечает он, Подпирающий небосклон. «Застилает глаза мне слеза, И, быть может, ошиблись глаза, Не мерещится ль мне полоса, Подпирающая небеса?» Снова быстрые взоры метнул, Снова Хонгор на горы взглянул — Пыльный столб замечает он, Подпирающий небосклон: Поднял пыль эту конь Аранзал, Видно, Джангар-нойон прискакал! И когда богатырь стоял Посреди приозерных трав, За шею Оцола Кеке обняв, Думая, надо ли Джангра встречать, Или не надо Джангра встречать, — Подошла девица к нему. «Ханша просит явиться к ней, Господин, повелитель мой!» И Хонгра повела за собой В башню, в орлиное гнездо. «Прислушайтесь к моим словам: Человек, подобный вам, Первым не должен искать Богдо, Будто соскучился по нем, Будто, ждал его день за днем, — Молвила Хонгру Герензал, — Пусть лучше Джангар ищет вас!» Хонгор домой побежал тотчас И, дрожа всем телом, сказал: «Я лихорадкою занемог». Не выдержал старый отец, не смог Слезы мужские удержать. Зарыдала старая мать, Голову сына обняла, Горькую долю прокляла. Спереди прахом степным запылен, Сзади солнцем степным опален, Слабо держась на худом коне, Сидя уже с трудом на коне, Ничего не видя вокруг, Выпустив из ослабевших рук Свой золотой, прославленный дрот, — Джангар-нойон, Бумбы оплот, Переваливал перевал. Рыжий конь его Аранзал Так исхудал, так отощал, Что мозга не стало в кости его, Что жира не стало в груди его. Джангар спешился у ворот. Опершись на согнутый дрот, Крикнул он, чтоб услышал народ: «Коршуном был он смелым моим, Вместе с конем поднимал он врага. Ястребом был он белым моим, Острым копьем поражал он врага. И вот мой коршун свирепый пропал, Из-за причины нелепой — пропал, И вот мой ястреб надёжный ушел, Из-за обиды ничтожной — ушел. [7] Поиски долгие предприняв, Семьдесят посетил я держав, Виденных мной в молодые года. Двадцать пять посетил я держав, Которых не видел я никогда, И того, кто мне сообщит, Где мой Хонгор, мой стяг, мой щит, — Будь он гелюнгом — прославлю его, Ламой верховным поставлю его! Женщиной будь — я бы ей дал Счастье, каким обладает Шавдал. Будь он мужчиной — ему бы я дал Эту страну во владенье навек!» Не сумел ни один человек Джангру в его печали помочь, И зарыдал он, темный, как ночь, А пораженная толпа, Завороженная толпа Загляделась на богатыря, Затерявшего друга следы. Загудели густые ряды: «Женщиной белолицей какой Этот нойон круглоокий рожден? Маткою-кобылицей какой Этот скакун крутобокий рожден?» Алый Хонгор отцу сказал: «Сделайте, как я говорю. Растолкайте локтями народ, Подойдите к богатырю, Что стоит у ханских ворот, И так скажите ему: „Воин, которого ищете вы, Живет у меня в дому“». Мужу сказала старуха: «Что ж, Надо отправиться, видно, тебе. Если же гибель в толпе найдешь — Будет, старик, не обидно тебе: Волю ребенка выполнишь ты!» Толкаемый толпой густой, Бросаемый волной людской То в один, то в другой конец, Перед нойоном предстал наконец Старый отец и сказал ему: «Воин, которого ищете вы, Находится в моем дому». Услыхав, что Хонгор жив, Заключил в объятья нойон Старого, — чуть не задушив! Задыхался от счастья он, Не выговаривал слов язык! Джангра повел тогда старик В белый свой одинокий шатер. Около озера сразу возник Перед ним высокий шатер. Хонгор стоял невдалеке, Истинный облик свой приняв. Истинный облик свой приняв, Прибежал и Оцол Кеке. Джангар и Хонгор с улыбкой в глазах Бросились оба в счастливых слезах В объятья друг другу тогда. Тридцать воинов Джангра сюда С тридцати прискакали сторон. Был среди них Менген Шикширги — Ношею тридцати человек Был великан седой нагружен. Праздник затеяли богатыри. Отпировав от зари до зари, Хонгра спросил великий нойон: «Есть ли такая девушка здесь, Чтобы тебя достойна была?» — «Есть такая девушка здесь, В башне, подобной гнезду орла, В башне стеклянной живет она, Но просватана ханша давно, Ханша с другим обручена». Сразу же было решено Силами тридцати человек Славному Хонгру в горе помочь, Выдаст, не выдаст хан свою дочь — Все равно захватить Герензал У народа всего на виду. «Я с Мингйаном в башню войду, — Джангар богатырям сказал, — Вы — за приданым скачите скорей!» Кони обоих богатырей Плавной иноходью пошли — Был Мингйан красивей всего, Что живет на пространствах земли, Женщины, завидев его, Побежали за ним, расстегнув Пуговки на поясах своих. Девушки, завидев его, Так бежали за ним, что у них С их нагрудников пришивных Сами срывались пуговки вдруг. Даже толпа седовласых старух — Кровь у них тоже, видать, горяча — По земле черпаками стуча, Побежала Мингйану вослед, Приговаривала, семеня: «Почему ты не встретил меня Прежде, в мои пятнадцать лет?!» Как зачарованные, они Провожали богатырей… Спешились всадники в тени Вечно цветущих тополей, Выросших у дворцовых врат. Джангар, открывая подряд Двадцать серебряных дверей, В башню вступил, озарив ее Полнолунным светом своим. Подошел он с приветом своим К хану Догшон Цаган Зуле. Выполнив повеленье вождя, Богатыри, с приданым придя, Расположились на правом крыле. За ними с приданым вскоре вошел, С ненавистью во взоре вошел Хан Богдо Манхан во дворец — Первого жениха отец. Джангар богатырей оглядел: На пороге зачем-то сидел Златоуст его — Ке Джилган. «Место займи на одной из сторон!» — Приказал златоусту нойон. Ке Джилган ответил тотчас: «Не вижу на левой стороне, Кто бы сумел, подобно мне, Джангар Богдо, вступиться за вас. Не вижу на правой стороне, Кто за Манхана вступиться бы мог!» И снова сел златоуст на порог. Хан Цаган Зула сказал: «Состязание мы начнем. Кто победителем будет на нем, Тот и получит мою Герензал. Спор начав состязаньем коней, Кончим его богатырской борьбой». Бурый Лыско, бури быстрей, Первым оставил за собой Ристалище в пять кочевий длиной: Правой, Джангровой стороной Одержана победа была! Стали потом из лука стрелять — Бумбы сыны победили опять: Выиграл воин Эрка Хара, Славы достоин Эрка Хара! Выбрав священнейший день из дней, Решающий судьбу женихов, Провозгласили борьбу женихов. Молвил тогда нойон-господин: «Есть тут у нас старик один, С нами приехал вместе он. Если дети сойдутся в борьбе — Не усидит на месте он, Надо его привязать к арбе И вдобавок приставить к нему Пять тысяч мангасских сыновей». И Шикширги привязали к арбе И поспешили приставить к нему Пять тысяч мангасских сыновей. Вывели воинов полунагих, Бросился на жениха жених. И когда показалось на миг: Одолевает Хонгра Цаган, — Не выдержал, рванулся старик, Разломал арбу великан, Отбросил мангасских сыновей. Львиной хваткой Цагана схватив, Руки и ноги Цагана скрутив, Кости Цагана в песок превратив, — Перекинул через себя. К месту, где лежал Цаган, Хонгор подбежал, великан. Тело врага на куски разрубив, Бросил их в белый Ганг-океан. «Вы — счастливец, Джангар-нойон, Пало горное солнце мое!» — Молвил хан Богдо Манхан И отправился в ханство свое. Установив священный день, Выбрав благословенный день, Свадьбу сыграли Герензал. Долго пировали там, Пить не уставали там Семью семь — сорок девять дней. Вот у дочери мудрой своей Спрашивает Цаган Зула: «Что тебе, желанная, дать, Что тебе в приданое дать?» — «Воля бы ваша на то была — Я бы в подарок взяла приплод, За последний полученный год». Хан, услыхав слова Герензал, Воинов-мудрецов на совет Из своего народа собрал. Был таков мудрецов ответ: «Просьбу дочери — дать ей приплод, За последний полученный год, Можно только так понимать: Славному ханству ее отца Должно одним из уделов стать Государства Джангра Богдо, Где ни края нет, ни конца». Оповестил Зула свой народ, Что замышляет он переход В государство Джангра Богдо. Откочевал, ликуя, народ В государство Джангра Богдо. Поскакали Санал и Мингйан — Джангар отправил их вперед, В девять велел им проделать дней Девятимесячный переход. Вскоре, возглавив богатырей, Джангар двинуться в путь приказал. В лебедя превратившись вдруг И над степью вычертив круг, Полетела вперед Герензал. Опередили богатырей Н атри дня Санал и Мингйан. И, собрав народ поскорей, Там, где белый бежал океан, Около ставки Шикширги Белый поставили новый шатер, Быстро составили новый шатер Из сорока решеток складных. Восемь тысяч жердочек в них. Шкурами барсов был он покрыт. Пыль вырастает из-под копыт — Прибыли Джангровы богатыри. Празднества были устроены там. Кругами расселись воины там, Сидели в раздолье пира они, В блаженстве счастья и мира они Наслаждались хмельной аракой, Разливалась она рекой. Славному пиру пришел конец. Джангар заздравное слово сказал Алому Хонгру и Герензал И поскакал к себе во дворец. После разъезда знатных гостей Угощать остальных людей Принялась ханша — Хонгрова мать. Стала через дом пропускать Обитателей ханства всего, Что занимало пространство всего Пятимесячного пути. И в нетленном сиянье с тех пор Вера бурханов, как солнце, горит. И вселенной деянья с тех пор Высятся, как нерушимый гранит, Тверже самых твердых пород. И в золотом совершенстве с тех пор, В мире, в довольстве, в блаженстве с тех пор Зажил этот могучий народ.

7

Джангар скрывает действительную причину исчезновения Хонгра.

Песнь третья

О подвигах богатыря Строгого Санала

Шумные полчища силачей, Шесть тысяч двенадцать богатырей, Семь во дворце занимали кругов. Кроме того, седых стариков Был, рассказывают, круг. И красноликих важных старух Был, рассказывают, круг. Жены нежно-белые там Тоже составили круг. Словно плоды спелые, там Девушки составили круг. Диких, степных кобылиц Молока потоки лились. Разливались озера арзы, Радующей взоры арзы. Стали красными наконец Нежные глотки богатырей. Загудел многоуглый дворец. Желтые полчища силачей Стали кичиться силой своей, Озираться стали вокруг, Вопрошая соседний круг: «Ужели сражений для славы нет? Сайгаков — и тех для облавы нет? Ужели для боя державы нет? Ужели врага для расправы нет?» И владыка Джангар сказал: «Сын Булингира, славный Санал! Я посланцем тебя снаряжу, К Зан-тайше поскакать попрошу, Повидать Зарин Зана-тайшу. Мира он хочет — миру внимай, Хочет войны — войну принимай!» С места поднялся Строгий Санал. Шлем золотой пред нойоном снял, Поклонился ему до земли. Слезы чистые, как аршан, Из очей у него потекли. «О мой Джангар, великий хан! В грозный ваш богатырский стан Я вступил, отрешась от всего. Булингира, отца своего, Дорогого сына лишив. Нойоншу славную — мать свою, Бурханам равную, мать свою — Дорогого сына лишив. И, подобную солнцу, жену Неутешной покинул я, И поспешно покинул я Мне подвластную страну, Чтобы стать вам братом навек. Одинокий я человек, Словно месяц на небесах. Если погибну в чужой стране, Сгонит недруг со свету меня, — Вспомнит ли кто-нибудь обо мне? Старшего брата нет у меня, Младшего брата нет у меня. Если поеду в чужие края, Старшая где же сестра моя, Младшая где же сестра моя, Что предложили бы чаю мне? Ехать по чуждому краю мне — Бедному бобылю — тяжело. Сядет пускай другой на седло, Множество богатырей кругом — Справятся лучше меня с врагом!» Кончил Санал и долу потом Голову молодую склонил. И к золотому престолу потом Жаркий свой лоб Санал прислонил. Мудрый, великий Джангар Богдо Кудри назад ему зачесал, Ласковое слово сказал: «Сокол мой! В землю вступив мою, Одиноким не чувствуй себя, Богатырскую нашу семью, Как свою семью, возлюбя. Все мы раскрыли объятья тебе, Все мы сердечные братья тебе. О своей не тревожься душе, Поезжай к Зарин Зану-тайше. Мира захочет — не хлопай дверьми. Крепкую клятву с владыки возьми, Что верноподданным будет он мне, Будет выплачивать нашей стране Подати год и тысячу лет, А татылгу — девяносто лет. Если ж войною будет ответ — Вспомни, Санал, о хане своем, Черно-пестрое знамя сорви, На куски его разорви И привези в кармане своем. И пригони мне лихих скакунов: Восемьдесят тысяч коней Выведи из его табунов». Снова сел на место Санал, И владыка Джангар сказал: «Справа сидящий Алтай Цеджи, Ясновидец мудрый, скажи, Где лежит Зарин Зана земля?» Так ответил Алтан Цеджи: «В этот край мой взор устремлен. Он лежит под левым углом Заходящего солнца, нойон. Если мы в Заринзанов край Балабана-самку пошлем, — Равных нет ей меж птичьих стай, Всех пернатых она сильней И выносливей и жирней, — Пролетит она много дней, Трижды выведет новых птенцов, А неизвестно, в конце концов, Долетит или не долетит?» Побежит обычный скакун, — Семью семь — сорок девять лун Он проскачет во весь опор, А сказать не могу до сих пор: Добежит или не добежит? Да, земля Зан-тайши далека, И дорога туда нелегка! Ясным взором увидеть могу: В богатырском, несметном кругу Зан-тайша восседает сейчас. Зан-тайша вопрошает сейчас: «Мне три ханства подвластны сейчас, Но соперник опасный у нас, Не пора ли собрать нашу рать И четвертое ханство забрать, Хана Джангра навек покорить, Племя Джангра дотла разорить?» Так ясновидец тогда сказал… Семьдесят раз осушил Санал Пиалу с благодатным питьем, — Семьдесят и один человек Поднимают ее с трудом. Пред богатырством предстал Санал, Оглядел он густую толпу. Жилы надулись на мощном лбу, Стали с нагайку величиной. Лев разъяренный в чаще лесной — Сердце забилось в клетке грудной, Десять отваг закипело в груди — Хлынут наружу того и жди! Снова мудрый Цеджи привстал: «Видите сами, каков Санал! В зренье вложил свой разум я, Опытным вижу глазом я: С трудной задачей справится он, В стане чужом прославится он, Победителем явится он! Мне, мудрейшему, равен умом. Савру подобно владеет мечом. Он обращеньем с Мингйаном сравним, Храбростью — с Хонгром Багряным одним. Прочих достоинств — не сосчитал: Все девяносто девять он Доблестей ратных в себе сочетал!» Выслушав мудрого, молвил Санал, — В лунках зрачки холодных глаз Перевернулись двенадцать раз: «С честью я выполню Джангра приказ, Приготовьте Чалого мне, Скакуна уд алого мне!» У бархата зеленых трав, У холода прозрачных вод Чалый резвился, ковыль примяв. Ловкий богатырь-коневод Снарядил скакуна в поход. Конь стоит у дворцовых ворот, Восхищается Чалым народ: Он в крылатых ногах собрал Всю резвую быстроту свою. В огненных круглых глазах собрал Всю зоркую остроту свою. В крепком, широком крестце собрал Всю грозную красоту свою. Буйный конь ушами прядет, Буравами-зубами грызет Бронзовые удила, Новый обдумывая поход, Славные вспоминая дела. Савар Тяжелорукий встает, Восьмидесятисаженный бердыш Он Саналу передает: «Пригодится в чужом краю». Алый Хонгор за ним встает, Семидесятисаженный меч Он Саналу передает: «Пригодится в чужом краю». Славный Гюзан Гюмбе встает, Мощную пику берет свою, Славой покрытую в грозном бою, И Саналу передает: «Пригодится в чужом краю» Принял оружье героев Санал, Цвета коросты нагайку достал И вышел большими шагами он. Проваливался в лоно земли Сафьянными сапогами он. Богатыри бессмертной земли Пожеланья свои вознесли — Нежные, как лотос в цвету. И Санал схватил на лету Золотые поводья коня, И помчался храбрый ездок, Словно красный уголек, Отскочивший от огня. Был исполнен величия он, Не нарушив обычая, он Обогнул владенья Богдо. И поскакал заката левей — Исполнять веленья Богдо… В сопровожденье свиты своей Джангар в хуруле большом побывал И на серый взошел перевал, Чтоб узнать, далеко ли сейчас Богатырь Санал ускакал. Вот перед ним промелькнул Санал И мгновенно скрылся из глаз… Три луны проскакал Санал, Юную девушку встретил он, И, пораженный, заметил он: Ясному солнцу подобна она, Месяцу ярким сияньем равна. Воина манит прекрасной рукой, Держит в другой пиалу с аракой. И пиалу преподносит она, Храброго воина просит она: «Милый брат, не спешите, молю… Араку оцените мою. Алчущих насыщает она, Жаждущих утоляет она!» Дал в груди необъятной Санал — Отстояться уму своему. «Как я братом ей стал — не пойму! Как она появилась вдруг В этой нетронутой, дикой стране, Где не видно жизни вокруг? Это дело не нравится мне! Притворяется ловко она, Нет сомненья: бесовка она!» А девушка стоит на пути, И глаза мольбою горят: «Соизвольте с коня сойти! Девяносто суток подряд Вы несетесь на добром коне. Отдохните, сойдите ко мне И узнайте, старший мой брат, Какова моя брага на вкус!» «Слушай, девушка, я тороплюсь, Но, когда возвращусь я назад, Обещаю заехать к тебе!» Но в горячей, упорной мольбе Отвечает красавица так: «Ваша милость мне нравится так! Не хотите вы ради меня Насладиться моей аракой, Так сойдите хотя бы с коня И сосуда коснитесь рукой». Но проехал мимо Санал И такие слова услыхал: «Ты побрезговал брагой моей — Будешь сломлен отвагой моей! Ты со мной познакомишься вновь: Долго буду сосать твою кровь, В сердце клюв железный вонзив!» И, угрозой такой пригрозив, За Саналом помчалась она. Но торопит Санал скакуна, От нечистой он силы бежит! И скакун, как двукрылый, бежит, — Если сбоку взглянуть на него, Кажется, заяц бегущий он, Вот из полынной гущи он Выскочил — и скрылся вдали. Вот он бежит, вот он летит, Вот он зелень травы золотит, Вот он просто поверх земли Скачет, как иноходец, гляди! Величиною с колодец, гляди, Вырывает он ямы в земле. Поднимает пыль — как во мгле, Тонет в ней вселенная вся. В четырех собралась ногах Быстрота священная вся!
Семьдесят дней колебля прах, Чалый скакал, с пути не свернув. Но бесовка не отстает И, железный вытянув клюв, До хвоста уже достает. Крикнул Чалый на всем бегу: «Я быстрее бежать не могу. На себя надейся, герой!» И Санал обнажил стальной Семидесятисаженный меч, Алого Хонгра священный меч. Обернувшись к бесовке лицом И взмахнув необъятным мечом, Отрубил он железный клюв, А потом, коня повернув, Налетел на красавицу вдруг, Разрубил ее на куски, Разбросал останки вокруг — Их потом унесли пески. Вновь пустился в дорогу Санал Заходящего солнца левей, И героя Чалый промчал Семью семь — сорок девять дней. Вдруг девицу встречает Санал На буланом нарядном коне, И она — замечает Санал — Красотою подобна луне. И, повернув поводья назад И обогнув, как предки велят, Слева направо богатыря, Низкий отвесила поклон, Такие слова говоря: «Старший мой брат, пресветлый нойон! Давайте — впервые встречаемся мы! — Приветствиями обменяемся мы!» Дальше Санал проскакал на коне, Дал отстояться уму своему. Думал: «В нетронутой, дикой стране И не подвластной пока никому Надо на страже быть ездоку. Если я волю дам языку — Мало ль кого повстречать я могу — Станет язык мой известен врагу!» И молчал осторожный Санал. Дважды голос девицы взывал, В третий раз воззвал он, дрожа, — Вынул воин свой меч стальной, Крикнул воин: «Скажи, госпожа, С чем ты — с миром или с войной?» «Мой родитель — почтенный хан, Малой части вселенной хан. В этом девственном диком краю Вас, увидеть спешила я, И поведать обиду свою Вам, Санал, порешила я, Всей взываю душою, Санал! Зарин Заном-тайшою, Санал, Был обманом вызван мой брат, Зарин Заном брошен был в ад. Предсказатель нашей страны, Ясновидец Кюнкян сказал: „Из блаженной Бумбы-страны, Из нетленной Бумбы-страны К Зарин Зану послан Санал — Славный воин Джангра Богдо. — И сказал он еще: — Поскорей О тяжелой обиде своей Расскажите посланцу тому, — И сказал он еще: — Друзья, Высылать к чужестранцу тому Встречу в виде мужчины нельзя. Он горяч — и может убить. Чтобы замысла не погубить, Надо женщине встретить его И сердечно приветить его, Оказать достойный прием! — Вот зачем я вас, воин, зову“». И Санал с девицей вдвоем Поскакал в ее бумбулву. Прискакал на самой заре. Увидал дворец на горе — Там обитал почтенный хан, Малой части вселенной хан. Чалого привязав коня, Светлую дверь толкнул посол, — Распахнулась она, звеня, И Санал во дворец вошел. Сел, исполнен бранной грозы, Сел за чашу черной арзы У левой стены дворца. Слезы падали из очей Безутешного хана-отца, Горьких слез его горячей Материнские были мольбы: «Зарин Зана сломив, из борьбы Выйдете победителем вы. Станьте же нашим спасителем вы, Чтоб Зарин Зан это знал хорошо: Знатного пленника надо вернуть, Ханского сына из ада вернуть!..» И отвечал им Санал: «Хорошо». Утром приехал в ставку Санал, В полдень уехать предполагал, Но задержали друзья его На две недели у себя. Ласковы были хозяева! Вот и прошел двухнедельный срок. Чалый заржал: «Не пора ль, ездок?» И выехал из бумбулвы Санал. Долго скакал и вдруг увидал: Встала гора, в глубокую высь Серою плешью своей упершись. Быстро взлетел на вершину он. Взглядом холодных черных глаз Разом окинул долину он: Бумбулва перед ним зажглась Пламенем вспыхнувшего костра. «Башня Зан-тайши предо мной! Можно сравнить ее только с одной Джангровой золотой бумбулвой!» — Так подумал Строгий Санал. Между горою и бумбулвой Мерно шумел океан Шартыг. Мощные воды мост золотой Узкою пересекал полосой. Прибыл в ханскую ставку посол. Он у подножья стяга сошел, Сталью из лучших сталей согнул Стройные, тонкие ноги коня. Двери серебряные толкнул, Распахнулись они, звеня. И во дворец вступил не спеша. Видит: сидит Зарин Зан-тайша С полчищами богатырей, В блеске золота и тополей, В ожидании бранной грозы, В изобилии черной арзы. Он прошел по желтой земле, Занял место на левом крыле, Не заметили богатыри, Что пришел чужестранец к ним! Присмотрелся посланец к ним, Всех бойцов отмечает он, Про себя заключает он: Эти богатыри сильней Исполинов Джангра Богдо… Семь пирует он с ними дней — Но не видит его никто! Наконец поднялся посол. К Зарин Зану подходит он, И, взглянув на священный престол, Речь такую заводит он: «Несравненному Джангру пришлось Свое ханское слово сказать, И отважное сердце нашлось, Чтобы вам это слово сказать. Говорю вам устами Богдо: „Мира он хочет — миру внимай. Хочет войны — войну принимай. Скажет он: мир — буду рад от души. Крепкую клятву возьми ты с тайши, Что верноподданным будет он мне, Будет выплачивать нашей стране Подати — год и тысячу лет, А татылгу — девяносто лет. Если же скажет: война — в ответ Черно-пестрое знамя сорви, Как тебе повелел твой хан, Знамя на куски разорви И запрячь лоскутья в карман. И потом из его табунов Угони лихих скакунов — Восемьдесят тысяч коней“». Услыхав такие слова, Смертоносный кинжал из ножон Вынул левого круга глава — Богатырь, по прозванью Одон, И, крича, на Санала напал: «Слушать, как нам грозит бахвал? Пусть бахвала пронзит кинжал!» Зан-тайша силача отозвал: «Завтра, мой выполняя приказ, Ты бы так же себя повел. Он — державного мужа посол. Угостить его надо сейчас: Губы обмажет свои сперва — Лучшие скажет свои слова». Сел, где сидел сначала, Одон, И вопросил у Санала Одон: «Говорят, есть у Джангра герой — Хонгор, прозвищем Алый Лев. Ну, каков из себя этот лев По сравнению, скажем, со мной?» «Стыдно мужу срамить себя! Лишь безумец или глупец Может с Хонгром сравнить себя! Это — волк, нападающий вдруг На стотысячный гурт овец. Это — кречет, хватающий вдруг Треугольники журавлей. Это — лев, побеждающий вдруг Многочисленных богатырей. Двести тысяч пущенных стрел Не пронзят богатырской груди, — Хонгор будет стоять посреди Отскочивших, сплющенных стрел! Алый Хонгор всегда впереди Наступающей рати летит, Алый Хонгор всегда позади Отступающей рати летит! Он — стотысячных полчищ краса. Он — стотысячных полчищ гроза! Надо вовсе безумным быть, Чтобы с Хонгром себя сравнить!» Кончил речь, пиалу пригубя, И похлопал по ляжкам себя, И до боли в желудке Санал Оглушительно захохотал! Молвил справа сидящий Гунун, Богатырь настоящий Гунун: «Говорят, есть у Джангра герой — Савар, Тяжелоруким слывет. Ну, каков этот Бумбы оплот По сравнению, скажем, со мной?» Посмотрел направо Санал, Засмеялся он и сказал: «Оценил ты низко его, Если вздумал сравниться с ним. Он владеет конем лихим: Драгоценный Лыско его Стоил тысячу тысяч юрт. Савар погибель дружинам несет, Савар отважным начином слывет, Прикосновеньем стального меча Савар сбрасывает с коня Непобедимейшего силача. Рассмешил ты, бедняга, меня: С нашим Савром ты спорить готов, — Волосок приравнять к мечу! Не терплю я таких глупцов, Говорить с тобой не хочу!» И тогда спросил у врага Храбрый воин Модон Харга: «Говорят, есть у Джангра герой, По прозванию Строгий Санал. Ну, каким бы его ты признал По сравнению, скажем, со мной?» Дерзкий расхохотался посол, И до боли в желудке своем Телом всем сотрясался посол: «Вижу, вы не в рассудке своем. Благоразумный даю совет: Миром да будет ваш ответ, Ибо знайте заране вы: Гибельной станет война для вас, Многих на поле брани вы Недосчитаетесь в грозный час. Бедствий стоите на грани вы: Будет ответом война, — тотчас Я черно-пестрое знамя сорву, Я ваше знамя в куски изорву, И лоскутья спрячу в карман, Как велел мне великий хан. Из бесчисленных табунов У верховьев Нарина-реки Отберу я лихих скакунов И домой угоню косяки. И когда урагана быстрей Полетят ваши кони за мной, Ваши полчища богатырей Устремятся в погоню за мной, И случится — догонят меня, — Смельчака, что затронет меня, С одного я размаха сражу, Как добычу, к седлу привяжу, А седло подвяжу я коню Под живот и коня угоню, Как я прежде коней угонял, И тогда вы поймете, каков Богатырь по прозванью Санал!» Черной яростью разъярены, Будто дикие кабаны В жаркий час, когда жалят пчелы их, Воины ринулись на посла. Распахнулись подолы их, Засверкала синяя сталь. Но у Санала пика была, Пика великана Гюмбе, Славного Гюзана Гюмбе. Вынул острую пику Санал, Воинов, что кабанов, разогнал. Отбиваясь от силачей, От проливного дождя мечей, Заставлял он пику свою, Славой покрытую в грозном бою, По железным гулять животам. Доходила кровь до кольчуг. Бумбулва сотрясалась вокруг И, как в бурю, гудела там. Видит Санал, подвигаясь вперед: Очищен уже проход От неистовых богатырей. Расписных восемнадцать дверей Открывая одну за другой, Вышел Санал и гневной рукой Черно-пестрое знамя сорвал, На куски его разорвал И в карман положил, а потом Он поводья схватил на лету И поехал на Чалом своем Плавной иноходью по мосту. Доскакав до верховьев реки, Где на воле паслись косяки, Богатырь отобрал коней И погнал их к отчизне своей. Чалый скакун — отличный конь, И покуда обычный конь Сделает один поворот, Восемь раз повернется он! С быстротой иноходца он Угнанные косяки ведет. Буре подобны, в густой пыли Буйные кони скакали вдали, Будто ветру завидовали, Будто пугаясь комков земли, Что по дороге раскидывали, Будто пугаясь ударов копыт. От развевавшихся конских волос Пение скрипок и гуслей неслось, Чудилось: музыка звенит. Там, где бежали коней косяки, Красные разметав пески, Появлялась потом тропа: Покрывалась песком трава. Черной пыли взошла полоса, Подпирающая небеса, Землю мангасов окутал туман. И тогда повелел Зарин Зан Своего скакуна оседлать, Что подобен гранитной скале, И собрать на мангасской земле Неуемную темную рать. И повел он тьмы силачей — Под углом восходящих лучей. Скачут, не признавая ночей, Не считая томительных дней. И мангасское племя вдруг Увидало Санала вдали. Сделал в левое стремя вдруг — Зарин Зану поклон до земли Богатырь Одон и сказал: «В дружбе нетленной испытаны мы. Вскормлен объедками вашими я. Вашим потом пропитанными, Грелся одеждами Вашими я, — И ни о чем не просил я тайшу. Вашего ныне приказа прошу: Первым дотронуться мне до него». Получив согласье, Одон Вынул желтый меч из ножон И понесся, как брошенный ком, На ретивом Буланом своем. Сразу его Санал узнает, Но с отпором он медлит, а тот На стременах своих привстает И Саналу наносит удар! Семьдесят пуговиц грозной брони (Плотно застегнуты были они) Разлетелись, и желтый меч В тело вонзился пониже плеч: Сердце чувствует сталь острия! У Санала крови струя Н адве сажени бьет изо рта. Еле вытащил меч Одон, А Санал, сознанья лишен, Восемь дней скакал наугад, Оберегаемый Чалым своим. Недруги сбить Санала хотят, — Чалый Санала неуловим! Вот он летит, ненаглядный конь! И пока заурядный конь Сделает один поворот, Восемь раз повернется он! С быстротой иноходца он Тысячи гонит коней, Ни одному отстать не дает! Думает отчаянный конь: «Всех до единого уберегу!» Не дает хозяина конь На поругание врагу. Снова в сознанье пришел Санал, Десятиострый бердыш достал, Десять лезвий горят в ножнах, Десять молний блестят впотьмах. Ринулся на Одона Санал, Щеки запылали, как жар. Хлынула к сердцу кровь, горяча. Со всего размахнулся плеча — Страшный нанес Одону удар! Семьдесят пуговиц грозной брони (Плотно застегнуты были они) Разлетелись, как голубки! Шейные скрючились позвонки, Крошевом стали ребра врага! Разум иссяк недобрый врага — Пять источников ума. Очи покрыла мутная тьма. Высох способностей родник… К шее Буланого приник Мертвый Одон, упав тяжело. И взвалил его Санал Вниз лицом на свое седло, Руки и ноги ему связал, К наковальне-спине прикрутил, Тороками к седлу прикрепил, А потом захватил Санал Скакуна и в табун загнал, И ходило седло ходуном У Буланого под животом. Девяносто суток Санал Отбивался от полчищ врага. И внезапно героя нагнал Именитый Модон Харга. У Санала в памяти жил Нанесенный Одоном удар. «Чуть он жизни меня не лишил!» — Так подумав, Санал поспешил: Вражий вызов принять порешил, Смертоносный бердыш обнажил, Смелость барса в железо вложил, — Разрубил с размаху врага! Как добычу, Модона Харга Привязал к торокам своим. Завладел он конем врага И погнал к табунам своим, Подвернув седло под живот. Зарин Зана досада берет. Поскакал Зарин Зан вперед — Он уже до хвоста достает, Он расправится скоро с врагом! Чалый мчится бури быстрей, — Поздно! Вот уже скачут кругом Полчища вражьих богатырей. Заорал Зарин Зан-тайша: «Изловите его как-нибудь!» Десять тысяч крашеных пик Поразили воина в грудь. Десять тысяч бешеных пик Поразили Чалого в грудь. Барсу гневным обличьем тогда Стал подобен суровый Санал. Крикнул грозное слово Санал — «Джангар» было кличем тогда! Услыхал это Чалый скакун. И проделал сначала скакун Вверх одиннадцать тысяч прыжков. Вниз одиннадцать тысяч прыжков Он потом проделал сполна. И тогда из груди скакуна Десять тысяч выпало пик И посыпалось мелким дождем. Из груди Санала потом Десять тысяч выпало пик И рассыпалось мелким песком. Вновь помчался, как буря, Санал, Скакунов чало-лысых погнал… Зной тяжелый стоял с утра, В полдень стало палить сильней, Придавила землю жара, Был неслыханный суховей. И не стало травинки зубам, И не стало росинки губам. Чалый медленней стал брести, Не осталось мозга в кости, Не осталось жира в груди, И упал обессиленный он Посреди пустыни потом, И за корень ковылины он Ухватился голодным ртом, И на землю спрыгнул Санал, Обнял Чалого, приласкал, И, роняя капельки слез, Молодой богатырь произнес: «Там, где травинки нет зубам, Там, где росинки нет губам, Там, где не видно жизни вокруг, Почему ты, верный мой друг, Одного оставляешь меня, Горевать заставляешь меня? Ты хотя бы доставил меня До горы Цоколгани-Цаган, Переправил хотя бы меня Через реку Цока-Ганцу!» — Так сказал богатырь бегунцу. Чалый ответил: «Садись на меня!» Снова сел Санал на коня, Выехал в самом начале дня, Прибыл он на вечерней заре К сизо-плешивой высокой горе. Чалый раскинул ноги опять, Чалый упал на дороге опять. З агору быстро тогда Санал Угнанные косяки загнал, Вниз побежал со склона потом, К бедному Чалому подбежал И, отвязав Одона потом, Что на стальных тороках лежал, Выбросил останки в овраг.
Десять в нем закипело отваг, И, на плечи взвалив скакуна, На вершину взобрался горы, И коня поместил до поры В незаметном и круглом рву, И на ров накидал траву. Стал из лука стрелять великан. В многошумный вражеский стан Восемь суток стрелял Санал, — Трудно стало вести борьбу. С круглой шеи мирде-талисман — Образок он глиняный снял И приставил его ко лбу, Повернулся к востоку лицом. Плача, Джангра на помощь призвал. И воскликнул в печали Санал: «Где же мудрый Алтай Цеджи? В ясновидящем взоре теперь Отчего я не отражен? Неужели не видит он, Что в ужасном я горе теперь, Что погибну в позоре теперь?» В это время в кругу силачей, В блеске золота и тополей Восседал белоглавый Цеджи, Добродетель державы — Цеджи. И сказал величавый Цеджи: «Ваш герой, что вернулся уже Из далекой земли Зан-тайши, Ханства нашего на рубеже Ждет спасенья смелой души». Пировавшие в сладкой тиши Полчища Джангровых богатырей Повставали с мест поскорей, Пораскрыли двадцать дверей, Поскорей оседлали коней, Поскакали все как один. Впереди богатырских дружин Ехал знаменосец Мангна, Желтый стяг он держал в руке С украшениями на древке. Далее следовал Джангар Богдо, А за ним — двенадцать бойцов, Самых отборных храбрецов, А за ними — ратный народ Быстро и грозно понесся вперед. Ханства границы близко уже. Савар скачет на Лыске своем, И торопится Лыско уже… Савар подъехал к Джангру Богдо, Сделал в левое стремя поклон И сказал: «Разрешите, нойон, Испытать моего скакуна», — «Хорошо», — ответил нойон. Тронув бронзовые стремена, Савар, отвагой горя, полетел, Искрою десять бэря пролетел, И вонзилась пыль в небеса — Тонкая, красная полоса… Видит Санал в укрёпленье своем: Пыль поднялась красным столбом. «Эта пыль, — подумал он, — Поднята Савровым лысым конем. Если будет враг побежден, Снова рассядемся мы в бумбулве, Савар, подняв пиалу с аракой, Станет бахвалиться на торжестве: „Помнишь, когда ты сидел за рекой На горе Цоколгани-Цаган, Страхом смертельным обуян, Призывая спасения час, — Я тебя от гибели спас!“» И тогда изо рва Санал Вывел Чалого и погнал В гущу необозримых врагов, Все живое круша и кроша. Тысячи мангасских голов От удара его бердыша Низвергались крупным дождем. Саналу на помощь спеша, Прибыл Савар на Лыске своем И такие крикнул слова Беспримерному смельчаку: «Погоди, мой Санал, сперва Сбросим долгой разлуки тоску — Не видались давно мы с тобой! Эти жители ада, поверь, Не спасутся от нас теперь, Мы победой закончим бой!» Спешились оба с улыбкой в глазах, И друг другу в объятья они, Будто родные братья они, Бросились в счастливых слезах. И вот в этот сладостный миг Прибыл Джангар с дружиной своих Многочисленных богатырей И повел силачей за собой На мангасскую темную рать. Семью семь — сорок девять дней Шел воистину грозный бой. Много забрано было коней. Много тысяч мангасов легло, Много крови людской потекло. Жалкую душу спасти спеша, В гуще бойцов бежал Зан-тайша. Джангар, ужас внушая врагам, Полетел, и владыку настиг, И пронзил его пикою вмиг, И, дрожащего, бросил к ногам Желтошапочных богатырей. Находящийся невдалеке Савар правой ладонью своей Ударил тайшу по щеке, И пунцовое Бумбы клеймо На щеке появилось само В знак, что отныне стал Зан-тайша Подданным славного Джангра Богдо. Верности клятву дал Зан-тайша: Некогда враг заклятый Богдо, Он поклонился трикраты Богдо. И сказал Санал Зан-тайше: «Грех большой у вас на душе, Ханский сын томится у вас. Вот вам, Зан-тайша, мой приказ: Освободить вам надо его, Выпустить надо из ада его!» И к бессмертной, священной стране, К милой Бумбе, к нетленной стране Поскакали войска силачей, Не считая бессонных ночей, Не считая томительных дней, И приехали к башне своей, И расселись в зеленом лесу Эти семь богатырских кругов, В честь победы устроя пир, В честь Санала-героя пир, В честь разгрома грозных врагов.

Песнь четвертая

О том, как внук Дуктахула, сын Дуучи, Аля Монхля угнал восемнадцать тысяч огненно-рыжих меринов Великого нойона Джангра

Шумные полчища силачей, Шесть тысяч двенадцать богатырей, Семь во дворце занимали кругов. Кроме того, седых стариков Был, рассказывают, круг, И красноликих важных старух Был, рассказывают, круг. Жены нежно-белые там Тоже составили круг. Словно плоды спелые, там Девушки составили круг. Диких степных кобылиц Молока потоки лились. Разливались озера арзы. Радующей взоры арзы. Стали красными наконец Нежные глотки богатырей. Загудел многоуглый дворец. Желтые полчища силачей Стали кичиться силой своей, Озираться стали вокруг, Вопрошая соседний круг: «Ужели сражений для славы нет? Сайгаков — и тех для облавы нет? Ужели для боя державы нет? Ужели врага для расправы нет?» В пору веселья богатырей, Распахнув двенадцать дверей, В башню чужестранец вошел, — Видно, ханский посланец вошел, Видно, могуча его земля. Грозно заговорил он вдруг: «Это я, Дуктахула внук, Сын Дуучи, Аля Монхля. Джангар Богдо, тебе говорю: Я приехал в державу твою, Чтоб угнать ретивых твоих, Меринов нежногривых твоих, Огненно-рыжих коней. Если ты мужчина — сумей Их отбить в открытой борьбе. Если же нет — сиди себе Под подолом жены своей». С этим вышел Аля Монхля. Был исполнен силы такой Тонкий белый голос его, Что задрожал золотой покой, И стена раскололась его, Что забыли хлебнуть араки Пировавшие смельчаки. «О дорогая, как жизнь моя, Богатырей родная семья, Что за шулмус явился к нам? — Молвил Джангар Бумбы сынам. — „Трусы, — пойдет о нас разговор. Недруг у них угнал табуны, — Дома лежат, боятся войны!“ Это будет великий позор. Никогда не смоем его, Не снести героям его! Богатыри державы моей, Все, кому слава дорога, — Кто из вас победит врага, Кто из вас возвратит коней?» Но Цеджи, полукруга глава, Произнес такие слова: «Говорит людская молва: Сын Дуучи — Аля Монхля — Сильный, могучий великан. Мало знает таких земля. Сказывают: силу его Славят народы шести стран. Сказывают: храбрость его Славят народы сотни держав. Мы такого бойца не найдем, Чтобы, верх над ним одержав, Возвратился в родимый дом. В единоборство вступают с ним, Смерти собственной ища. Надо действовать сообща, Надо выехать войску всему — Одолеем в конце концов!» Молвил Джангар: «Быть по сему!» Шесть тысяч двенадцать бегунцов, Что паслись у холода вод На зеленом бархате трав, Резвость и силу набрав, — Пригнаны, стоят у ворот Шатроподобного дворца, Как великий нойон приказал. Между ними конь Аранзал. Аранзал в ногах собрал Всю резвую быстроту свою. Аранзал в глазах собрал Всю зоркую остроту свою. Аранзал в крестце собрал Всю грозную красоту свою. Бархатною гривой густой Он играет с солнцем-луной, Прыгает, сбруей своей гремя, Будто копытами четырьмя Хочет землю врага растоптать. Точно красный уголек, Отскочивший от огня, Джангар Богдо сел на коня. Стремени коснувшись едва, Сели богатыри на коней. Белый хурул объехав сперва, Пожелали счастливых дней Бумбе, своей бессмертной земле, И помчались во весь опор. Их повел знаменосец Шонхор. Если знамя лежало в чехле — Нашему солнцу было равно. Если же было обнажено Пестро-желтое полотно — Семь светил затмевало оно. Тяжелорукого Савра конь — Бурый Лыско — вспрыгнул вдруг. Будто искра, вспыхнул вдруг, — Угольком степного огня Закружился бегунец. Савру поводья, наконец, Удерживать невмоготу. Джангру он говорит на лету: «Пока догоним Аля Монхля, Проверим коней быстроту. Скачку сейчас устрою, нойон!» — «Ладно», — сказал герою нойон. Бурый скакун, ездой упоен, Сразу покрыл взмахом одним Расстояние в пять бэря. Чалый помчался вслед за ним — Конь Санала-богатыря. Кони прочих богатырей Тоже помчались мысли быстрей. Ими поднятая пыль Превратилась в густой туман, Потонула в нем земля. Савар, прославленный великан, Догоняет Аля Монхля, Вот уже вдалеке видны Угнанные табуны, Тысячи молнийных скакунов. И собрал Аля Монхля Буйства исполненных скакунов. Остановился разом он В ожидании богатыря. Савра смерил глазом он, Так про себя говоря: «Очевидно, эта пыль Поднята бурым скакуном. Если не врут мои глаза, Исполин, сидящий на нем, — Савар, воинов гроза, Видимо, летит он ко мне. Время пришло для встречи с ним, Время пришло для сечи с ним». Савар на буро-лысом коне Страшной секиры несет удар. Усмехнулся Аля Монхля — Ловок он, хитер, удал. Увернулся Аля Монхля, Савар секирой воздух рассек. И коня повернул Монхля, Синий лук натянул Монхля, Прянула, полетела стрела, Взвизгнула, засвистела стрела, Прямо в спину Савра вошла, Разорвала сразу стрела Семьдесят застежек брони, Сразу разлетелись они. Белой груди достигла стрела. Горлом кровь у Савра пошла. Савра покинул ясный ум. Только в груди — густой туман, Только в ушах — немолчный шум. К мягкой гриве припал великан, В гору помчался, на луга. Сын Булингира, Строгий Санал, Через неделю Монхля догнал. Черный дрот метнул в храбреца. Но проворный Аля Монхля, Непокорный Аля Монхля, Хитрый сын отца-хитреца, Черный дрот сломал на скаку: Добрый конь помог ездоку, Ловкостью драгоценной помог, — Увернулся, сжался в комок. С неописуемой быстротой Повод повернув золотой, Знамя по земле волоча, Вынул Монхля секиру свою, Закаленную в бою, Ударил Санала сплеча. Был удар секиры таков, Что выскочили из груди Восемь крупных позвонков, Ребра сломались, погляди! Нити сознания порвались. К мягкой гриве припал Санал И во всю прекрасную рысь Чалого н агору погнал. Прибыл Джангар, ведя за собой Шесть тысяч двенадцать богатырей. С буйным кличем Бумбы своей Ринулись воины в бой. «Ставший сказкою дневной, О луноликий Джангар мой! Ставший грезою ночной, Славный, великий Джангар мой! Если приказывал ты: лови! — Хонгор ловил врага твоего. Если приказывал ты: дави! — Хонгор давил врага твоего. Если ты на врага наступал, Я твоей свирепостью был. Если враг на тебя наступал, Я твоею крепостью был! — Хонгор воскликнул, Алый Лев. — Крови своей не пожалев, Был я гонителем всегда Воинов, осужденных тобой. Был победителем всегда Воинов, побежденных тобой. Так подари мне, Джангар, приказ: Этого Аля Монхля Разреши коснуться сейчас». — «Действуй, разрешенье даю», — Джангар в ответ произнес. Хонгор схватил нагайку свою, Десять ударов нанес Буйному Аля Монхля. Нагайки стальная ладонь Обжигала, как огонь. Ездока не слушаясь, конь, Сивый Лыско, помчался вперед. Хонгор вынул кованый меч, Закаленный в пламени сеч, Восемь ударов нанес в живот Буйному Аля Монхля. Сын Дуучи, Аля Монхля, Саблей взмахнул — воздух рассек. Задрожала тогда земля. С человеком человек Воедино смешались здесь: Исполины сражались здесь! Ноги пестрых коней сплелись, Струи острых мечей слились, Крепким ударам потерян счет. Красная влага жизни течет. С исполином исполин Борются восемь полных дней, — Не побеждает ни один! Падают на гривы коней, Изнемогая, смельчаки И начинают сраженье вновь; Чашами проливают кровь, А мясо рвут на куски, — Не побеждает пока никто! У владыки Джангра Богдо Десять отваг поднялось ко рту. Перевернулись двенадцать раз В лунках зрачки орлиных глаз. Десять пальцев к ладоням прижав, Закричал повелитель держав: «Хонгор мой, волк моих лесов, Хонгор мой, лев моих пустынь, Хонгор мой, стяг моих бойцов, Хонгор мой, щит моих святынь, — Не выполняешь долга ты: Слишком возишься долго ты С этим проклятым Аля Монхля!» Крикнул Хонгор в ухо коня: «Сивый скакун, выручай меня! Сделай лучший свой поворот, Вытяни свой хребет вперед И поближе к врагу подойди, Чтобы мой желто-пестрый дрот Мог коснуться его груди. Если врага не добуду я, — Джангру слугой да не буду я, Да не увижу Бумбы своей, И славу свою позабуду я. Львом прозывался повсюду я, Но потерплю неудачу я — Прозвище льва да утрачу я!» Услыхав такие слова, Лыско так подлетел к врагу, Близко так подлетел к врагу, Что с разбегу Хонгор едва Грудью не придавил Монхля! О победе бурхана моля, Хонгор встал на седло ногой, Встал на гриву коня — другой, Сразу поднял Аля Монхля Вместе с могучим его конем На желто-пестром дроте своем, Бросил его к ногам Богдо.