Чтение книги Джангар страница 8

А Гюмбе его подхватил, Руки, ноги ему скрутил, Привязал к железной спине, На могучем увез коне. А в глубоком и круглом рву, Придавив степную траву, Словно мертвый, лежал Санал, Савар плавал в крови, стонал. Вызвали целительный дождь, Вызвали живительный дождь, Дали снадобья Бумбы-земли, Савра и Санала спасли. И погнали ретивых коней, Огненных, нежногривых коней, Восемнадцать тысяч коней. Через сорок и девять дней Бумбы достигли своей. Первым Джангар в башню вошел. А за ним — богатырская рать. На золотой воссев престол, Джангар соизволил сказать: «Пусть Аля Монхля войдет!» Развязали богатыря. Он пошел по рядам вперед, Перешагнув через двадцать бойцов, Растолкав пятнадцать бойцов, Дав пощечины пятерым, Страх и трепет внушив остальным, И сел пониже Алтана Цеджи. К пиршеству приступил народ. И, согрев аракою рот, Савар, сидевший невдалеке, С места привстал и нанес Адя Монхля удар по щеке. И зажглось на щеке само Вековечной Бумбы клеймо: С этой поры Аля Монхля, Сила его, его земля Стали подвластны Джангру Богдо Н агод и на тысячу лет. И во славу грядущих побед Начался праздник арзы-араки. Злобным недругам вопреки, Бумбы сиянье нетленно с тех пор, И деянья вселенной с тех пор Укрепились из рода в род. И в золотом совершенстве с тех пор, В мире, в довольстве, в блаженстве с тех пор Зажил этот могучий народ.

Песнь пятая

О поединке Хонгра, Алого Льва, со страшным Догшон Мангна-ханом, владеющим исполинским чалым конем Манзаном

Время некоторое прошло, Сел на Аранзала герой — Хонгор, прозванный Алым Львом, Попросил Мингйана герой За высокой остаться горой И помчался горным путем. Белую перевалив Эрклю, Хонгор подъехал к покатой горе Цвета стекла — беловатой горе, Алый стяг развевался там, Алый стяг отражался там, Словно радуга в небесах, Под которым шли войска — Тьмы тюменов, земля им узка! В маленького ребенка тогда Хонгор себя самого превратил, А коня в жеребенка тогда В двухгодовалого превратил И подкрался к богатырям Боковой незаметной тропой. Барсы беседу вели меж собой. Вот что подслушал исполин: «У океана отважным Гюмбе Я завладею», — сказал один. «Заполучу я в плен Шикширги. Все владенья Менген Шикширги, Что над сахарно-белой рекой, Станут моими», — сказал другой. Третий, Шовто Хара, сказал: «Хонгра я захвачу живьем, В жены возьму его Герензал!» Скрежетаньем зубов коренных, Клокотаньем отваг молодых, Запертых в необъятной груди, Закипевших в булатной груди, — Хонгор ответил на эти слова. Принял он истинный облик свой, Обнажил он меч боевой, Бурей неистовой поднялся, Выворачивающей леса, На знаменосца напал, крича, Сбил его с ног взмахом меча. Выхватил Хонгор вражеский стяг И поскакал к уступам седым. Вот уже близко Эрклю-гора! Но богатырь Шовто Хара Поскакал в погоню за ним, И на скате горы нагнал, И в лопатку бердыш вогнал. Семьдесят пуговиц грозной брони (Плотно застегнуты были они) Разлетелись, пылая, как жар. Был воистину страшен удар, Но беспримерный, верный скакун, Ловок, увертлив был Аранзал. С быстротою серны скакун Алого Хонгра к Мингйану примчал. И Мингйану Хонгор сказал: «Эту жалкую тряпку возьми, — И на вражеский стяг указал, — Джангру в подарок ее передай. Знай: пока не придет наш народ, Ни один из врагов не уйдет!» И вернулся на перевал. Налетел на Шовто Хара, Исполина с седла сорвал, На вершину горы швырнул. Аранзала назад повернул И Нярин Улана догнал. В великана пику вогнал. Тот припал головою к земле, Еле-еле держась на седле. Ухватив его за улву И к себе прижав до поры, Алый Хонгор, подобный льву, Поскакал на вершину горы. В это время прекрасный Мингйан Прибыл в свой богатырский стан, Где сидели Джангровы львы. Он сошел у ворот бумбулвы, Распахнул двенадцать дверей, — Зачастил колокольчиков звон… Восседал на престоле нойон, Слушал песню богатырей. И Мингйан, отвесив поклон, Джангру знамя врага преподнес. Тут закричала Джангрова рать: «Видимо, Хонгор в борьбу вступил! Как же нам быть? На врага пойдем — Нас разгромит мангасская рать. Если же мы на врага не пойдем — Можем Хонгра мы потерять». Колебались Бумбы сыны, Обсуждали дело войны, Спорили, гудели там, Так прошло три недели там, Но к соглашенью бойцы не пришли. Биться за честь родной земли Джангар повелел наконец! Сев на рыжего жеребца — Это был Аранзала отец — Выехал Джангар Богдо из дворца И шесть тысяч повел за собой Истинных, смелых богатырей. Ратники мчались мысли быстрей. Пестро-желтый стяг боевой С украшениями на древке Реял у знаменосца в руке. Хонгор, края бессмертного сын, С целым войском сражался один. Бил врагов неустанно он. На Догшон Мангна-хана он, Как на жертву алчущий лев, Наконец, напал, осмелев. Отпрянул от Хонгра Мангна-хан, И глянул на Хонгра Мангна-хан, И, назад отодвинув шлем, Обнажил он могучий лоб. Хонгор ударил мечом сплеча, В лоб угодил, — глядит: от меча Брызги пламени летят, И в четыре пальца длиной Отломился кусок стальной. Но не сдвинулся Мангна-хан, Не почувствовал великан Прикосновенья меча ко лбу. Хонгор тогда прекратил борьбу, Аранзала назад повернул. Но Догшон Мангна-хан натянул Свой закаленный, зеленый лук, Величиною с косяк дверной, И стрела полетела вдруг И вонзилась в хребет спинной. Хонгор наземь свалиться мог, С конского крупа уже сползал, Но скакун исполину помог, Быстро унес его Аранзал И примчал на вершину вновь. Хонгор выбрал глубокий лог, С Аранзала сошел и лег Извергая горячую кровь. Прибыл с войском Джангар-нойон, Остановился перед горой… В левое стремя отвесил поклон Савар, Тяжелорукий герой, Сидя на Лыске своем, попросил: «Я нахожусь в расцвете сил, Лыско — в расцвете быстроты. Вашей жажду я доброты: Разрешите мне, Джангар, сейчас Мангна-хана коснуться рукой!» Вновь попросил и в третий раз, — Джангар не вынес мольбы такой И на хана позволил напасть. Савар поднял свой пестрый бердыш, Свой десятиострый бердыш, Излучавший десять пламён, Рассекавший ханов племён, — И бросился наперерез врагу. Но Мангна-хан на всем бегу Остановиться решился вдруг. Это — воистину смельчак! Отодвинул назад шишак, — Мощный лоб обнажился вдруг: Был теперь под ударом он! Савар молвил: «Время — мое!» (Слыл героем недаром он.) Встал, опершись на стремя свое, — Прямо в лоб угодил бердышом! Но Мангна-хану бердыш — нипочем, У Мангна-хана сила своя! Только пламени брызги летят, И расплющены лезвия. Савар Лыску погнал назад, Чтобы спрятаться в лоне горы. Но героя на склоне горы Мангна-хан свирепый нагнал, Меж лопаток секиру вогнал, — Заскрипел спинной позвонок. К счастью, Лыско был быстроног, Савра, чуть живого, унес И примчал его на утес, Где могучий Хонгор лежал, Где живучий Хонгор лежал. И двенадцать богатырей Тороками своих коней Вытащили из Хонгра стрелу. Разом ухватистый Хонгор встал, Джангра приветствовать поспешил. Сын Булингира, славный Санал, Так повелителю доложил: «Совершенства когда, наконец, Зрелой жизни достиг мой отец, — Булингира я сына лишил, И нойоншу, несчастную мать, Как бурханы, прекрасную мать, Я достойных поминок лишил. Дорогую жену свою Я супруга нежданно лишил, И родную страну свою Я разумного хана лишил, И за вами последовал я. И ни разу не сетовал я. Так позвольте же мне метнуть Крепкий дрот Мангна-хану в грудь!» «Хорошо!» — повелитель сказал. Натянул катаур Санал, На коне помчался вперед И метнул золоченый дрот. Извернулся чалый Манзан, Ловкий сделал он поворот, — Мимо хана пронесся дрот И вонзился в тело земли… Тут нойона досада берет: «Это дело не нравится мне, Надо с дьяволом справиться мне!» И нойон золоченый дрот Устремил на Манзана тогда. Тот кружится то взад, то вперед, Все увертки пускает в ход. Но свирепого хана тогда Джангар поднял на дроте своем, Разлучил Мангна-хана с конем. Поднимая отвагу в Богдо, Крикнул Бумбы могучий народ: «Не упускал еще наш Богдо Воина, поднятого на дрот!» Но и мангасская рать орет: «Как бы ни был крепок ваш дрот, Наш владыка справится с ним И сломает рывком одним!» Услыхал эти клики Мангна. И свиреполикий Мангна Разломал на двенадцать частей Золоченый дрот боевой. Голос вдруг загудел громовой, Это Хонгор вскричал, сам не свой. Так могуче вскричал богатырь, Что земли задрожало лицо, Лопнул старый желчный пузырь У лисицы, лежавшей в норе. Хонгор двинулся вниз по горе, Желтых барсов позвал за собой. С Мангна-ханом вступил он в бой. Храбро бился лютый мангас, Но, со всех окруженный сторон, Был захвачен в путы мангас — Наконец Мангна-хан побежден! Выступил Алый Хонгор вперед: «Тысячу лет и один год Будьте подвластной Джангру страной На Мангна-хана всей пятерней Бумбы родной наложил он печать, Прочь отпустил мангасскую рать». А могучие Джангровы львы Поскакали к вратам бумбулвы. Вскоре, достигнув башни своей, Спешились полчища богатырей У чешуйчатых светлых дверей. Распахнули их поскорей — Зачастил колокольчиков звон. Джангра ввели, под локоть держа, На золотой усадили трон, Где сиял он, подобно луне Ночью пятнадцатого числа. Черной рекой арза потекла, Начался пир в нетленной стране, В честь небывалой победы пир, В честь несравненного Хонгра пир, Возвратившего родине мир. Джангар, исполненный счастья, сидел, Точно мирских и духовных дел В руки свои вернул он бразды. И, победой своей горды Над могучим и страшным врагом, Силачи восседали кругом. Чаши кипели, браги полны, Радостно пели Бумбы сыны.

Песнь шестая

О подвигах богатыря Савра Тяжелорукого

Савар, лев бесстрашный, спит. Савар в темной башне спит. Тишина во всем дому. Что же мерещится ему? Шорох он слышит за стеной, Кто ж это дышит за стеной? Кто ж это о косяк дверной Трется челкою двойной? Это — Лыско, сомненья нет! Савар, накинув на плечи бешмет, Вышел во двор, в ночную тьму — Драгоценного видит коня. И скакун сказал ему: Джангра клич дошел до меня. После ухода твоего В землю народа твоего Вторгся хан Догшон Килган. Семисоттысячная рать Успела Джангра в плен забрать, И тогда воскликнул он — Джангар, прославленный нойон: «О Савар Тяжелорукий мой! Ты же был коршуном смелым моим, С высоты нападающим вдруг! Ты же был ястребом белым моим, Все на лету хватающим вдруг! И вот мой коршун свирепый ушел, Из-за причины нелепой ушел! И вот мой ястреб надежный ушел, Из-за обиды ничтожной ушел!» Дальше я слышал какой-то звон, Постепенно стихающий стон. «В плен меня бы взять не могли, — Повторял, рыдая, нойон, — Если бы Савар был у меня… А Савар теперь у трех Шаргули!» Сразу же Савар оседлал Девственно-нежного коня. Обо всем в записке он Ханам Шаргули рассказал, И помчался на Лыске он. Бурый Лыско — статный скакун. Буре уподобим его. Силой дыханья своего Раздваивает он траву. Если сбоку взглянуть на него — Сизо-белым зайцем летит, Выскочившим из муравы. То ли бежит, то ли летит, То ли просто поверх травы Мчится, как иноходец, он. Ударами своих копыт Величиною с колодец он Вырывает ямы в земле. Клыками сверлит он удила. То спереди, то сзади седла Оказывается великан. На седьмые сутки ездок Прискакал в родимый стан. Оказались на страже страны: Первый красавец мира Мингйан, Алтан Цеджи, Гюзан Гюмбе. Остальные Бумбы сыны Были захвачены в полон… Горьким взором окинул он Разрушения следы, Признаки недавней беды, И покинул богатырей, И помчался вихря быстрей — Войско вражеское разгромить. Эта битва была горяча И продолжалась восемь лун. Не поводьями — взмахом меча Управлялся лысый скакун! Необозрим вражеский стан, Высится лес железных пик, А позади — скачет Килган. Савар в гущу врагов проник, Хана Догшон Килгана достиг, Битву начал с Килганом он. Двенадцатигранным он Так ударил его бердышом, Что восемь позвонков раздробил, Упругие ребра хана разбил, Броню Догшон Килгана разбил! Наземь хан в беспамятстве лег, Надвое переломился бердыш, А восьмилистный ремешок В мизинец врезался до кости… Лежит Килган посреди пути, Пробил час тяжелый его. Савар схватил за полы его, На коня его посадил. На широкой, как степь, спине Ханские руки и ноги окрутил, И в сторону горы Арсланг Умчался от вражьего стана он. Добрался до горы Арсланг И спросил у Килгана он: «Расскажи о нойоне моем — Он томится в полоне твоем. Где мой Джангар, прославленный хан?» И ответил Догшон Килган: «Джангар был наказан мной, И лежит он, связан мной, У подножья скалы крутой». Вызвал Савар к себе скорей Трех оставшихся богатырей, Сели на четырех коней, Поскакали к скале крутой. Окропили влагой святой — Животворною водой — Джангра и всех его бойцов. Зажили раны богатырей, Ожили станы богатырей, Сняли бойцы с Килгана шлем. Трижды поклониться всем Богатырям заставив его, Наложили клеймо на него, Лотосовидную печать, Чтобы вынужден был Килган Государство свое признать Покоренным Джангром Богдо Н агод и на тысячу лет. Был отпущен Догшон Килган. Повернул он с позором вспять Семисоттысячную рать. Поскакали вихря быстрей Шесть тысяч двенадцать богатырей С прославленным Джангром во главе К шатроподобной своей бумбулве. Расселись эти семь кругов В счастье великом и в торжестве В честь разгрома могучих врагов. Расселись бойцы, отваги полны, А чаши бурлили, влаги полны, Разливались озера арзы, Радующей взоры арзы.

Песнь седьмая

О трех мальчуганах: о Хошун Улане, о Хара Джилгане, об Аля Шонхоре

Шумные полчища силачей, Шесть тысяч двенадцать богатырей, Семь во дворце занимали кругов. Кроме того, седых стариков Был, рассказывают, круг. И красноликих важных старух Был, рассказывают, круг. Жены нежно-белые там Тоже составили круг. Словно плоды спелые там Девушки составили круг. Диких степных кобылиц Молока потоки лились. Разливались озера арзы, Радующей взоры арзы. Стали красными наконец Нежные глотки богатырей. Загудел многоуглый дворец. Желтые полчища силачей Стали кичиться силой своей, Озираться стали вокруг, Вопрошая соседний круг: «Ужели сражений для славы нет? Сайгаков — и тех для облавы нет? Ужели для боя державы нет? Ужели врага для расправы нет?» Молвил Джангар-нойон тогда: «В прежние, давние года, В те времена, когда скакал Ветра быстрее мой Аранзал, А сам я молод был и удал, Трех еще месяцев не прошло После женитьбы моей на Шавдал, Когда я вас еще не видал, Исполины державы моей, Когда в поисках славы своей Долго великой степью бродил, Девственной, дикой степью бродил, — Со стороны, что востока правей, Появился вдруг человек — Богатырь Бадмин Улан. Покорить он желал навек Все, живущее под луной. В поединок вступил он со мной… Силы могучей величием я Был побежден, повергнут в прах. Жизни мог лишить меня враг, Но так он сказал: „По обычаям, я Выслушаю сожаленья твои О неисполненных трех мечтах. Ну, каковы сожаленья твои?“» «Не прошло девяноста дней, Как я женился на ханше своей, Вот о чем сожалею сейчас. И не собрал я в державе своей Полчища желтых богатырей, Вот о чем сожалею сейчас. И четырех я истинных дел В руки свои не взял, как хотел, Вот о чем сожалею сейчас». Услыхав такие слова, Молвил Улан: «Исполни сперва Эти желанья, потом с тобой Повторим богатырский бой!» И вернул мне свободу мою. А теперь, когда я стою Властелином Востока всего И дошла до неведомых стран Слава могущества моего, — Снаряжает Бадмин Улан Двух великих послов ко мне. Нет мужчины такого в стране, Чтобы с ними сравниться мог, Чтобы с ними сразиться мог. Сгонит нас враг с родной земли, Горе настанет в ханстве моем!.. Но когда бы мы смогли Захватить Улана живьем И доставить его сюда Перед выездом двух послов, Победили бы мы тогда!.. Правого полукруга глава, Молвил Цеджи такие слова: «Наши народы гуще песков, Многочисленней муравьев, Разве нет уже сына в стране, Чтобы за честь отчизны встал? Чтоб на защиту жизни встал? Кликнем сейчас всенародный клич!» Справедливым нашли совет — Кликнуть сейчас всенародный клич. И Кюкен Цаган, нойон, Был немедленно снаряжен Провозгласить всенародный клич. Поскакал богатырь верхом На коне Мингйана лихом, Кликнул он всенародный клич: «Движутся грозные тучи на нас. Враг ополчился могучий на нас, Власти, вере и миру грозит, Вечному Джангра очиру грозит, Верную гибель народу несет! Если в отчизне Бумбы живет Силою наделенный сын, Смелостью одаренный сын, — Пусть о себе заявит скорей!» Так объявлял неделю Цаган. Вторая прошла, и третья за ней. И еще сорок девять дней Провозглашал он клич Богдо, — Не откликался на клич никто, Не находил мужчины Цаган… Так доскакал до лощины Цаган. Тридцать было кибиток в ней, Стояли мальчики на лугу, Играли в альчики на лугу. Снова к народу воззвал Цаган. Рыжеволосый мальчуган, Освободив от бабок подол, Быстро к всаднику подошел, И почтительно молвил он: «В мире пребудьте, великий нойон! Повторить нельзя ли сейчас То, что вы сказали сейчас?» Всадник, взглянув на малыша, Дальше поехал не спеша… Мнилось: иноходь скакуна С колыханием стяга сходна. Вслед за Цаганом бежал мальчуган. Остановиться не думал Цаган, Но и не торопил коня: Горячей внимал он мольбе — Не поверил нимало мольбе!.. Так он проехал четыре дня, Задавая себе вопрос: «Одолеет разве такой Рыжеволосый молокосос Воина с грозной мощью мужской, Если полный отваги нойон Этим воином был побежден?» Воин Цаган, великий храбрец, — Он стыдился находки своей, Но стократы было трудней Возвращаться ни с чем во дворец. В нерешительности такой Три недели водил за собой Рыжего мальчугана Цаган. И тогда сказал мальчуган: «Ты сейчас пожалел для меня Незначительной части крестца Твоего дорогого коня. Погоди же: встретимся мы У чешуйчатой двери дворца!» Был такими словами нойон В замешательство приведен. За руку мальчугана схватил, На широкий крестец усадил И коня что есть мочи пустил. Доскакав до ворот бумбулвы, Где сидели Джангровы львы, Постеснялся сначала Цаган Пред богатырством уд алым предстать, Не решался сначала Цаган С мальчиком трехгодовалым предстать, — Два томился тяжелых дня У чешуйчатых пестрых ворот. Мальчика тут досада берет: «Думал: вы привезли меня, Оказалось — наоборот. Что же, придется пойти вперед, Будто я вас доставил сюда!» Так сказав, Цагана тогда За пунцовый схватил кушак, И на руках держа пред собой, К башне высокой направил шаг И предстал пред знатной толпой, Перед взорами богатырей, Среди золота и тополей. Мальчугана завидев едва, Хонгор поднялся, великан, Левого полукруга глава: «Милый сынок мой, Хошун Улан. Что же задумал ты, мальчуган?» Сына схватил, потянул его — Не сдвинулся с места Хошун Улан, Точно прикован был мальчуган! Отвернулся на миг от него Хонгор с глазами, полными слез, И такие слова произнес: «На трудный подвиг решился ты, Смотри же, чтоб не лишился ты Головы своей, мальчуган. Сына Джангра с собой возьми, Пусть поедет Хара Джилган, Он удвоит умелость твою! Аля Шонхора на бой возьми — Сына провидца Алтана Цеджи, Того, кто предвидел смелость твою!» Джангар приблизиться приказал Трехгодовалому смельчаку, На руки мальчугана взял, В левую поцеловал щеку, В правую поцеловал щеку И снарядить повелел поскорей Трех мальчуганов-богатырей. Стали коней выбирать для них, Статных коней, боевых, лихих. Первым выбран был Аранзал — Джангра великого рыжий конь, Что пониже неба скакал, Будто брезговал прахом земным. Выбран был следующим за ним Конь неустанный Алтана Цеджи, Резвый Буланый Алтана Цеджи, Зелень топтавший многих степей, Воду глотавший многих ключей. Третьим для сверстников-силачей Был отобран суровый конь, Золотисто-соловый конь, К бою всегда готовый конь, Что Мингйану принадлежал. Знал он законы богатырей: Мысли на полсажени быстрей, Ветра быстрей на сажень бежал. Богатыри надежды все Возложили на смельчаков. В боевые одежды все Облачили трех смельчаков. Стала семья богатырей, Глядя спереди, сзади, с боков, Все их достоинства обсуждать. И порешила: под силу им Целые воинства побеждать. И порешила: под силу им Выполненье задачи большой. Пожелав им удачи большой, Проводил их Джангар Богдо, Слезы текли у него из глаз: Три мальчугана в первый раз Покидали родное гнездо… Сверстники сели на резвых коней. Быстроногого солнца правей, Семью семь — сорок девять дней Мчалась тройка достойных коней. Выехав на курган-перевал, Спешились мальчики, стройных коней Привязали к седельным лукам. Вдруг Алтан Цеджи прискакал На могучем коне к смельчакам. «Дорогие дети мои! — Молвил важный воин-пророк, — Косточки ваших рук и ног — Хрупкие хрящи пока. Выслушайте, дети мои, Слово бывалого старика: Надо ехать с опаскою вам. Вскоре болото вязкое вам Встретится на просторном пути, Такой длины, что не обойти Его до старости седой. Такой ширины, что в болоте вы Погибнете, — не перейдете вы. Чтобы вам не застрять в пути, Должен первым в болото войти Мой буланый Аксаг Улман: Он сумеет выход найти. Если благополучно потом Переправите ваших коней, Если вы неразлучно потом Девяносто проскачете дней, Ничего не видя вокруг, — Огненных три сандала вдруг Вам дорогу преградят, Ветви к самому небу воздев! И пятьсот невесток и дев, Снадобья и напитки неся, Выйдут внезапно навстречу вам, Выйдут с приветливой речью к вам. Надо пустить сначала тогда Рыжего Аранзала: тогда Благополучно проскачете вы Поверх таинственных преград. Вновь неразлучно проскачете вы Девяносто суток подряд — Девушку дивную встретите вы. Сразу же, дети, заметите вы: Непорочной она чистоты И великой она красоты. Прелестноликая госпожа, Снадобья и напитки держа, Исполненные сил роковых, Скажет вам: „Три моих брата меньших! Яств и напитков отведайте вы!..“ Но просьбе лукавой не следуйте вы, Первым нужно тогда пустить Солового, боевого коня, Сурового, дорогого коня, — Он уже знает, как поступить!» Молвил так, распростился он, В путь обратный пустился он. Сели сверстники на коней, Поскакали заката правей. В знойные дни забывали зной, Ночью о тьме забывали ночной. Соколиному лету они Уподобили быстрый бег. Так прискакали к болоту они. Памятуя слова старика, Первым Аксага пустили в путь. Двинулся конь по паучьим следам, Проложенным десять лет назад, Двинулся конь по гадючьим следам, Проложенным двадцать лет назад. В узких глубоких яминах он — В черных провалинах — не застревал. В узких проходах каменных он Стенок — копытами не задевал! Вслед за Буланым оба коня Также болото перешли. Поскакали, бронею звеня, Три мальчугана-смельчака. Веселы были и рады они: Выполнили совет старика, Преодолели преграды они. Девяносто дней проскакав, Три сандала заметили вдруг, Жен и девушек встретили вдруг — Много яств и зелий у них, А в глазах — веселье у них… Приглашают друзей молодых Жажду и голод утолить, Думу-заботу удалить. Но, по совету старика, Аранзала пустили вперед. И увидели три смельчака: Аранзал ушами прядет, Буравами-зубами грызет Бронзовые удила. Буре подобный, понесся в пыли, Будто ветру завидовал он, Будто пугался комков земли, Что по дороге раскидывал он, Будто брезговал прахом земным. В точности все, что выкидывал он, Оба коня повторяли за ним. Всадники вновь поскакали вперед, Вновь миновали преграду они. Девушек ввергли в досаду они; Если ж девицу досада берет, Весь ее гнев устремляется в рот: «Десятитысячные войска В плен забирали мы всегда! Даже стотысячные войска Мы захватывали без труда! Но вот эти три смельчака Ловкостью превзошли даже нас. Мы помешать им не можем сейчас Возвратиться в родимый предел С исполненьем задуманных дел!» А молодцы торопили коней, И, проскакав девяносто дней, Девушку встретили они. Сразу заметили они: Непорочной она чистоты, И великой она красоты, Ясного солнца прекрасней она, Месяцу ярким сияньем равна. Вышла девица навстречу им, Вышла с приветливой речью к ним: «Милые братцы, богатыри! Что вам спешить? Отдохните сперва!» Молча сидели богатыри. Трижды выслушав эти слова, Крикнул Хошун Улан: «Говори, С миром пришла ты или с войной?» Желтый меч обнажив стальной, Первым помчался Хошун Улан На дорогом, соловом коне, На боевом, суровом коне. Он ударил на всем скаку По желто-пестрому тебеньку, — Беззвучно ударил семь тысяч раз. И звонко ударил семь тысяч раз. До неба взвился соловый конь, В землю вонзился соловый конь. Резвый Буланый так же скакал, То же проделывал и Аранзал. Отступила девица здесь. Не сумев поживиться здесь, Восклицая: «Ни разу я Быстрых коней не видала таких, И красивых ни разу я Богатырей не встречала таких!» Поскакали три смельчака, Веселы были и рады они, Что по совету Цеджи-старика Преодолели преграды они. Много дней проскакали так, — Вдруг свалился Улман Аксаг Возле бесплодного холма, Возле безводного холма, Разом спешились богатыри. Обнимая шею коня, Крикнул Хошун Улан: «Говори, Что с тобой стало, милый скакун! Разве лишился ты силы, скакун, Разве близка уже наша цель? Резвый, — ужель утомился ты? Йах! Почему же свалился ты Здесь, на границе двух земель?» Не желая расстаться с одним Из своих богатырских коней, Мальчуганы рыдали над ним Семью семь — сорок девять дней Умирали от жажды они… И услыхали однажды они Голос буланого скакуна: «В те далекие времена, В годы минувшие, когда Стали съезжаться все господа, Свадьбу празднуя Джангра Богдо С ясноликой Ага Шавдал, — Состязанья у нас пошли. Самым первым я доскакал, Скакунов оставляя вдали! Раздосадован был нойон, Размозжил мне ноги тогда. Но посреди дороги тогда Аранзалом был я спасен. Джангру я хотел отомстить, Задумал спервоначалу я Бросить вас в этом диком краю, — Из уваженья теперь встаю К рыжему Аранзалу я!» И поднялся Буланый тогда. Сели мальчуганы тогда На своих верховых коней, Поскакали ветра быстрей И в начале рассветной поры Увидали вершину горы. На вершине, подобной дворцу, Дальнозоркий кречет сидел, На восход упорно глядел, А на каждом крыле — по птенцу. Прискакали герои к нему, Пожелали здоровья ему, И сказал им кречет в ответ: «В этом крае, где ханствует хан, По прозванью Бадмин Улан, Год за годом — одиннадцать лет У меня погибали птенцы. Я недавно узнал, храбрецы: Есть на севере Бумба-страна, Хану Джангру подвластна она, Все живое — священно там! Все — бессмертно, нетленно там! Я теперь пробираюсь туда…» Мальчуганы сказали тогда: «Полети в богатырский край И народу всему передай, Что уже мы стоим на земле, Где могучий ханствует хан, Недруг Джангра — Бадмин Улан!» Мчатся дальше богатыри. В ослепительном свете зари Вдруг дворец перед ними возник — Словно пламени вспыхнул язык. Молвил Хонгров Хошун: «Не могу Я придумать гибель врагу!» И совета спросил мальчуган: «Что придумать, чтоб этот мангас В плену оказался у нас?» Молвил Джангров Хара Джилган: «Я на башню накину аркан — И свалю эту башню тотчас, И мангаса свяжете вы И помчитесь во весь опор. Что на это скажете вы?» Молвил сын ясновидца Шонхор: «Спорить ли нам — мальчуганам таким — Силой своей с великаном таким, Если полный отваги нойон Этим воином был побежден? Силою нам не расправиться с ним, — Хитростью надо нам справиться с ним. Ловкостью надо нам справиться с ним!» Заговорил Хошун Улан: «Как это вы, Хара Джилган, Слово молвили наобум. Видно, вы потеряли свой ум! Словом разума было сейчас — Ваше слово, Аля Шонхор!» Развели молодцы костер И заварили крепкий настой — Цвета сандала чай густой, И, развернув навес над собой, Улеглись в отрадной тени, Растянулись, точно ремни. И во сне раскраснелись они, Как стволы деревьев сух а. Спали три недели они, Не забыли о деле они — Разом проснулись в прохладной тени, Чаем подкрепились они И в захудалых жеребят Превратили коней своих, В двухгодовалых жеребят Превратили коней лихих. А себя — в шелудивых ребят, В грязных, бездомных, вшивых ребят. Двинулись кони мелким шажком, Переставляя ноги с трудом, И дошли до башни врага Послеобеденной порой. Отпустив коней на луга, Молвил Хошун — хитроумный герой: «Дай-ка на кухню я проберусь!» Ханская кухня была широка. Повар трудился багровый там. Жеребячьи окорока К ужину были готовы там. Около повара мясо лежит… Окорок мальчик схватил и — бежит! Повар за ним — хотел схватить, Но мальчуган бежал быстрей, — Окорок он успел проглотить, Выплюнув крупную кость изо рта, Высморкав мелкую кость из ноздрей. Мальчика повар к владыке привел, Молвил: «Хан мой великий! Привел Мерзкого плута я! Мой господин! Этот ублюдок, шулмусов сын, Окорок жеребячий схватил, Окорок легко проглотил, Выплюнув крупную кость изо рта, Высморкав мелкую кость из ноздрей. Накажите его поскорей!» «Ловко придумано! — крикнул малыш. Ложью такой дурака убедишь! Разве я, маленький мальчик, могу Окорок жеребячий схватить И проглотить его на бегу? Хан великий! Ваш повар — вор. Да заклеймит ваш приговор Этого багрового пса! Окороком он угостил Своего дворового пса, А говорит, будто я проглотил! Я ли повинен в этом, хан?» И когда за советом хан Обратился к бойцам своим, К белым мудрецам своим, — Те изрекли такой приговор: «Ханский повар — презренный вор, Клеветник — этот жирный пес!» Мальчик был нежен и сладкоголос, Песню запел — все затихло кругом, Хану Бадмин Улану потом Он араки ледяной преподнес. Восседал на престоле хан, Перед ним стоял мальчуган. Тронутый песнопеньем его, Вежливым обращеньем его, Мальчику хан подарил кафтан И назначил главным певцом. Выпросив конскую ногу потом, — Выпросив бурдюк араки, — Мол, родители-старики Жажду и голод утолят, Думу-заботу удалят, — Мальчик вернулся к друзьям назад. Угостив друзей аракой, Угостив жеребячьей ногой, Обратился к ним с речью такой: «Ночью проникнуть я в башню хочу. Вам я, Хара Джилган, поручу Стражу наружную разогнать — Двадцать тысяч богатырей. Вам, Аля Шонхор, поручу Внутренний караул разогнать — Десять тысяч богатырей. Выполняйте волю мою, Я же все улажу потом». И превратился Хошун в змею, Сквозь наружную стражу потом Он прополз по черной земле. Было нетрудно верткой змее Мимо внутренней стражи пройти, Незаметно для богатырей Юркнуть в узкие щели дверей, В золотой дворец проползти. Хан Улан лежал на спине И храпел в ночной тишине, И светильника слабый огонь Колебался на белой стене. Спал блаженно могучий враг… Эй, Бадмин Улан, погоди! Десять неукротимых отваг У Хошуна забилось в груди — Жди, что вырвутся каждый миг. Десять пальцев белых своих Он прижал к ладоням сейчас. В лунках зрачки орлиных глаз Перевернулись двенадцать раз… «Если прольется что-нибудь — Чаша крови только всего. А разобьется что-нибудь — Наши кости, только всего!» — Мальчик подумал и с мыслью такой Вынул острый меч из ножон И закричал: «Не моей рукой Будешь, Бадмин Улан, поражен, А рукою Джангра Богдо!» И напал на богатыря, Желтый меч вонзил он в гнездо Мочевого его пузыря, Меч повернув девяносто раз. Рассвирепевший исполин Бросил мальчика в правый ад, Но, родителя хитрого сын, На мизинце правой ноги Удержаться сумел мальчуган! Разъяренный Бадмин Улан Бросил мальчика в левый ад, — Удержаться сумел мальчуган На мизинце левой ноги… Тут пошел настоящий бой, За кушаки схватились враги. Длился неделю страшный бой, И могущественный великан Был побежден мальчуганом тогда. Торопился Хошун Улан, И связал он арканом тогда Руки и ноги богатыря, И, запрятав богатыря В сумку с колодец величиной, Выскочил из бумбулвы золотой. С яростью урагана тогда Бился Джилган со стражей густой. Мальчик окликнул Джилгана тогда, Бросил ему над несметной толпой Сумку с колодец величиной, Сумку, в которой сидел великан. Но неистовый конь Аранзал Вдруг отпрянул… Хара Джилган Сумку не сумел удержать, Уронил в толпе густой. Пролетев над несметной толпой, Сумку бросил Хошун опять. Вновь отпрянул, вновь отбежал Этот неистовый конь Аранзал, Сумку Джилган уронил опять. Поднял ее Хошун удалой, Бросил ему над несметной толпой, Рыжему Аранзалу сказал: «Если так неуклюж твой ездок, — Ты бы сумку схватил, Аранзал!» Быстро сумку схватил Аранзал И поскакал на восток, — Ветра степного быстрей Увильнув от богатырей, Что хотели Улана отнять — Хана у мальчугана отнять. Разом сели Хошун и Шонхор На своих быстроногих коней И поскакали во весь опор, Чтобы добраться за девять дней К северной Бумбе, к родной земле. Вдруг на коне, подобном скале, Показался воин Самба. Был он вражьего стана стрелком, Был он Бадмин Улана стрелком. И приблизился скоро Самба, Кинулся на Шонхора Самба. Но товарищ товарища спас: Поднял отважный Хошун тотчас Свой обоюдоострый бердыш, И великана рассек малыш, Ребра черные раздробил, На кусочки Самбу разрубил, Бросил останки в Ганг-океан. Первым скакавший, в родимый стан Прибыл тем временем юный Джилган. Сумку свою развязал мальчуган. Вылез оттуда Бадмин Улан! Богатыря пытался народ Усадить на одной из сторон, Но богатырь пошел вперед, К месту, где восседал нойон: Около Джангра сел великан! Вскоре, летя во весь опор, Прибыли вместе Хошун и Шонхор. Сразу раздались клики тогда В честь победителей молодых, Освободителей молодых! Начался пир великий тогда. М олвил Джангру-владыке тогда Богатырь Бадмин Улан: «В те времена, когда скакал Ветра быстрее ваш Аранзал, Пика не только пестрой была — Пестрая пика острой была, Были моложе вы и сильней, Не прошло девяноста дней — Вспомните, Джангар-нойон, — с тех пор, Как женились вы на Шавдал, С вами, нойон, вступили мы в спор. Я, по-видимому, побеждал… И меня попросили вы, Чтоб не лишил я вас жизни, нойон. Ныне — вижу я — в силе вы. Царствуйте в вашей отчизне, нойон, В радости бесконечной теперь, В славе живите вечной теперь!» С этим вышел Бадмин Улан, Сев на коня, во весь опор Поскакал назад великан. И в нетленном сиянье с тех пор Вера бурханов, как солнце, горит. И вселенной деянья с тех пор Высятся, как нерушимый гранит, Тверже самых твердых пород. И в золотом совершенстве с тех пор, В мире, в довольстве, в блаженстве с тех пор Зажил этот могучий народ.

Песнь восьмая

О том, как буйный Хонгор победил могучего богатыря Хана Джилгина

В пору, когда гремел богатырский смех, Огненная вода разливалась рекой, — Хонгор хмельной, опьяненный арзой-аракой, Буйные речи повел. Спросил он у всех: «Есть ли, богатыри, между вами такой, Чьи не хрустели бы кости в пальцах моих? Есть ли, богатыри, между вами такой, Кто на коне моем не был сюда привезен? То-то, молчите. Нет между вами таких!» Хонгровы речи услыша, Джангар-нойон Молвил в ответ, пиалу свою пригубя: «Хонгор мой! Ты всемогущим считаешь себя, Так захвати ты хана Джилгина в полон, Силой великой его наделяет молва!» — «Сделаю», — Хонгор ответил, арзой распален. В шуме хмельном потонули эти слова. Ночью, когда пирующие разошлись, Весело разговаривая по пути, — Хонгру промолвил Джангар: «Остановись. Хана, которого ты обещал привезти, Должен доставить сюда. Соберись поскорей». Эти слова заставили богатырей В башню вернуться — в прекрасную бумбулву. «Полную чашу налейте Алому Льву!» Хонгор стоял богатырских кругов посреди, И наполняли черной арзой, говорят, Хонгрову чашу семьдесят раз подряд. Десять отваг закипело в его груди. Десять, перстов прижал он к ладоням стальным… «Если пролью богатырскую кровь свою — Обогатится земля глоточком одним; Высохнут кости мои в далеком краю — Обогатится горсточкой праха всего. Эй, коневод, побеги к веселой реке, Эй, коневод, приведи Оцола Кеке, Эй, коневод, оседлай коня моего!» — Грозный последовал клич… Молодой коневод Быстро помчался к прохладе прозрачных вод, Сивого Лыску привел к воротам дворца И по законам страны оседлал жеребца… Хонгор спешил покинуть родное гнездо. Выслушал он пожелания Джангра Богдо И пожелания всей богатырской семьи: «Хонгор, да сбудутся все надежды твои, Да повернешь ты повод коня золотой По наставлениям предков и веры святой И, победив противника в честном бою, Да возвратишься ты в Бумбу, в землю свою. Солнце твое да будет повсюду светло!» С легкостью искры Хонгор уселся в седло, И, натянув подпругу, помчался он. По направлению к югу помчался он. Был его лысый скакун, что стрепет, летуч. Вот полетел он пониже трепетных туч, Вот полетел повыше зеленой травы, Ноги забрасывая на дневной пробег. Если же сбоку смотрел на него человек — Чудилось: выскочил заяц из муравы. Травы раздваивал он дыханьем своим… Так проскакал семью семь — сорок девять дней. Вдруг замечает Хонгор тюмены коней… Хонгру навстречу под знаменем боевым В ратных доспехах богатых летит исполин. «Что за нойон? Какого правителя сын?» Телохранители скачут ему вослед. Хонгор помчался наперерез. «Эй, постой! — Крикнул он. — Кто ты такой?» Услыхал ответ: «Хана Джилгина я табунщик простой». Дальше помчался Хонгор дорогой своей. Дважды промчался Хонгор четырнадцать дней, — Только тогда миновал табуны коней. Вдруг он увидел: под знаменем боевым Едет ему навстречу другой исполин, Сотня телохранителей скачет за ним. «Что за нойон? Какого правителя сын?» — Так он заставил Хонгра подумать тогда. Пыли столбы вздымая до самых небес, Двигались медленные воловьи стада… Хонгор помчался всаднику наперерез. «Кто ты?» — спросил он, — Ответ услыхал тотчас: «Славного хана Джилгина я волопас». Дальше помчался Хонгор дорогой своей, И проскакал он трижды четырнадцать дней, Только тогда воловьи стада миновал. Вот увидал он Арсланга-горы перевал, Необозримые мчатся верблюжьи стада. Хонгру навстречу снова летит исполин. «Что за нойон? Какого правителя сын?» — Так он заставил Хонгра подумать тогда. Телохранители скачут ему вослед, Хонгор сказал исполину: «Брат мой, привет! Кто ты такой?» Последовал важный ответ: «Хана Джилгина верблюдопас пред тобой». Дальше помчался Хонгор степною тропой — Долго верблюжьи стада не мог обогнать. Снова навстречу ему летит исполин, Алого Льва заставляя подумать опять: «Что за нойон? Какого правителя сын?» Всадник примчался под знаменем боевым, Телохранители следовали за ним, И раздавался топот овечьих отар. Хонгор сказал исполину: «Брат мой, привет! Кто ты такой?» Последовал важный ответ: «Я — знаменитого хана Джилгина овчар». Вскоре седая гора поднялась вдалеке. Хонгор помчался кратчайшей из горных дорог, Быстро взобрался на самый высокий отрог, Сталью сдвуножил коня, Оцола Кеке. Взглядом единым холодных и зорких глаз Хонгор окинул четыре конца земли. Башня под куполом южного неба зажглась, Дюжиной красок переливаясь вдали, Солнца касаясь круглой своей головой. Хонгор сказал: «По сравнению с бумбулвой Нашего Джангра — каков Джилгина дворец?» Долго смотрел он и порешил наконец: «Не превосходит он башню Богдо вышиной, Но красотою красок, оградой лепной, Великолепной резьбой превосходит ее. Это поймет и слепой — превосходит ее!» И не смыкая очей, не считая ночей, И не сменяясь неделями, — грозной стеной Стража стоит, охраняет ханский покой, — Восемь тюменов доблестнейших силачей, И на дороге высятся пики бойцов, Гуще непроходимых столетних лесов. Дал отстояться Хонгор уму своему. «Мыслимо ли с этим ханом тягаться в бою? — Хонгор спросил себя самого. — Не пойму. Как бы проклятую бросить привычку мою: Всё говорить, что лезет в башку во хмелю! Битву начну я — смерть от Джилгина приму, А возвращусь я — меня пристыдит нойон…» Дал он опять отстояться уму своему. «Буду с ним драться, — воскликнул, — возьму в полон!» Спрятал Оцола Кеке в расселинах скал, К башне Джилгина кратчайший путь отыскал И на вершину ближайшей горы поднялс я, И, перепрыгнув через стальные леса, Он очутился на крыше, у грани ее, Лишь в середине лесов задев острие Пики железной — правой своей ногой. Воин, державший древко, воскликнул: «Друзья, Кто-то нарушил пики моей покой!» Те рассмеялись: «Дремать в карауле нельзя! С краю — и то не заметили мы ничего, Ты же стоишь в середине… Вернее всего — Так показалось тебе, померещилось так». Только на землю спустился вечерний мрак, Хонгор проник в безмолвный дворец золотой, Десять раскрыв чешуйчатых, светлых дверей… Перед иконой горит светильник святой, Тридцать и пять невиданных богатырей Спят, араки вкусив чудодейственный яд, Спят, опьяненные, блаженно храпят. А на серебряном ложе спит исполин — Это и был могучий владыка Джилгин. Хонгор подумал: «Тягаться ли с мощью такой?» Хана покинул, вошел в соседний покой. «Может быть, хана с помощью ханши возьмем?» Ханша Джилгина спала на ложе своем, А на стене светильника отсвет дрожал. Хонгор поднес к обнаженной груди кинжал, Ханшу схватил за нежную шею, сказав: «Джангар великий, владыка многих держав, Ханшу свою разлюбил — неземную Шавдал, Он обезумел теперь от новой любви, Только тобой он и бредит в своем дому. И приказал он тебя доставить ему, Хана Джилгина убив… Госпожа, назови Место, где сабля хранится, что хана сразит!» Молвила ханша: «Воистину срам и стыд! Семь поколений, считая от первого дня, Эти владыки не спорили никогда, Не причинили ни разу друг другу вреда, Так почему ж из-за женщины, из-за меня, Столько теперь погибнет коней без следа, Столько прольется безвинной крови людской! Только подумаю: грех великий какой На душу ляжет мою, — заране дрожу». Крупные слезы текли из прекрасных очей. Хонгор опять приказал: «Скажи!» — «Не скажу. Множество самых прославленных силачей С мужем боролось — не справился ни один: Всех побеждал могучий владыка Джилгин! Лучше домой возвращайся, вот мой совет», — Молвила ханша. Хонгор воскликнул в ответ: «Если уеду — убьет меня мой властелин. Если останусь — убьет меня лютый Джилгин. Думай не думай — конец повсюду один!» Шеи прекрасной коснулся грозный кинжал. «Скажешь теперь?» — И смертью кинжал засверкал Крикнула бедная ханша богатырю: «Не потому, что охота, тебе говорю, А потому говорю, чтоб себя спасти: Сабля за ханским престолом лежит, в углу. Саблю возьми, богатырь, и меня отпусти». Хонгор вернулся назад в покой золотой, Пальцем одним потушил светильник святой, Ханскую башню поверг в кромешную мглу И, перейдя через тридцать и пять человек, Правую руку Джилгину саблей отсек. Храбрый Джилгин, окруженный зловещей тьмой, Вскакивает, за кушак хватает его, В сторону правого ада кидает его, Но, всемогущих предков потомок прямой, Хонгор стоит на мизинце правой ноги. Снова в смертельную схватку вступают враги, Снова могучий Джилгин хватает его, В сторону левого ада кидает его, — Отпрыск. Ширки и достойный сын Шикширги, Хонгор стоит на мизинце левой ноги. Оба теперь хватаются за пояса, Каждый бросает другого через плечо. В ханском покое неистовый шум поднялс я, Стало от их дыханий бойцам горячо, Богатыри просыпаются, смотрят во тьму, С твердой уверенностью говорят меж собой: «Наш властелин, если вступит с кем-нибудь в бой, За ночь себя победить не даст никому. Ляжем подальше, к стенам, — и вся недолга». Хонгор, едва рассвело, поборол врага. Хана Джилгина сунул в большую тулму. Через плечо перекинул тяжкую кладь, Даже не глядя на спящих богатырей, Вышел, раскрыв чешуйчатых десять дверей, Стал пробираться сквозь бесконечную рать… Даже китайской иголке тонкой — и той Некуда было воткнуться: с такой густотой В Хонгрово тело впились наконечники пик! Но богатырь к жестоким ранам привык, Быстро он к сивому Лыске успел подойти, Переломав наконечники на пути. Приторочил он к седлу большую тулму, Сел на коня, пустился в обратный путь. Множество пик полетело вдогонку ему, — В сивку вонзились, в Хонгрову спину и грудь. Но посмотрите, сивко хангайский каков: Вверх он проделал одиннадцать тысяч прыжков, Вниз он проделал одиннадцать тысяч прыжков, — И наконечники выпали сами собой. Хонгор поехал знакомой уже тропой И проскакал девяносто дней и ночей. Нет ни людской, ни звериной жизни вокруг… Топот коней к нему доносится вдруг: Тридцать и пять догоняют его силачей, А впереди летит богатырь Мал-Улан. «Если одним ударом секиры своей Всадника я не сражу, — кричит великан, — Смерть от руки Джилгина тогда я найду, В будущей жизни буду наказан в аду Ханом Эрл иком, великим судьей мертвецов!» И обнажил он секиру — грозу храбрецов, Между лопатками страшный нанес удар, И зазвенела сталь, запылали, как жар, Верхние две застежки тяжелой брони, В разные стороны разлетелись они, В спину железо вонзилось, и кровь бежит, — Вытащить эту секиру с трудом удалось. Хонгор помчался быстрее, делая вид, Что не заметил удара… Пронзали насквозь Хонгрово тело тысячи копий и стрел,-. Хонгор не чувствовал их и дальше летел. Богатыри, броня Джилгиновых дел, Следовали неотступно невдалеке. Вскоре дошло до того, что совсем похудел Сивый скакун — драгоценный Оцол Кеке: Жира не стало на шее, мозга в кости… Хонгор тогда, поразмыслив, свернул с пути, Спешился, Лыску пустил пастись на луга. Мягкие травы бархата были нежней. Вот, муравейников гуще, пыли плотней, Алого Хонгра нагнало войско врага И окружило семью кругами его. Но запугать нелегко врагами его, Хонгор один пойдет на безмерную рать! Принял он бой — один, от своих вдалеке. К этому времени сивый Оцол Кеке Жиру немного успел на шее набрать. Хонгор на сивке врезался в гущу врагов. Тут, налетая спереди, сзади, с боков, Хонгра пронзили четыре тысячи стрел, Сивку пронзили четыре тысячи стрел! Но по краям разукрашенных тебеньков, Ниже сцепленья восьмидесяти колец, Хонгор ударил звонко семь тысяч раз, Хонгор ударил беззвучно семь тысяч раз И закричал. Услыхав ездока, жеребец Сделал прыжок — до самого неба взлетел, Разом стряхнул четыре тысячи стрел В разные стороны, будто ветер — листву. Стрелы, что в спину вонзились Алому Льву, Тоже рассыпались… День не считая днем, Ночь не считая ночью, на сивке своем Хонгор помчался, минуя вражеский стан, И проскакал семью семь — сорок девять дней. И переправившись через Арта-Зандан, Въехал в пределы великой Бумбы своей, В ханство, в котором блаженствует вольный народ. У золотых, красоты несказанной ворот Спешился Хонгор и развязал торока. Хана Джилгина к высоким столбам привязал, Богатырям караулить его приказал. Начато пиршество. Буйно бежит арака. Черной рекой, арза проступает росой На семипядевых лбах… Говор, пение, звон… И, опьяненные радостью и арзой, Воины расположились на отдых, на сон, Богатыри, как убитые, падали с ног. Вскоре заснули все, до единой души. Также заснули и те, кто Джилгина стерег. Грозный Джилгин, в глубокой ночной тиши, Спрыгнул на землю, четыре столба поломав; Входит он в башню Джангра, владыки держав, И размышляет, оглядывая бумбулву: «Если свирепого Хонгра домой унесу, Люди подумают: мщу я Алому Льву. Если великого Джангра домой унесу, Скажут, что к этому жадность склонила меня. Если Шавдал унесу, эту ханшу-красу, Скажут, что женщина соблазнила меня, — Слава дурная пойдет обо мне по всему Белому свету… Лучше, — решил он, — возьму Красноречивого Ке Джилгана в полон!» Сладко храпел златоуст — красноречья нойон. Грозный владыка Джилгин склонился над ним, Крепко связал, положил на плечо плашмя. Вот он идет и торопится. Шагом одним Он переходит узкую реку, двумя — Реку широкую, — движется птицы быстрей… Утром, едва проникло сиянье небес В Джангрову башню, — полчище богатырей Разом проснулось. Где пленник? Пленник исчез! Джангар сказал: «Проверьте коней-бегунцов, Наших проверьте богатырей-храбрецов!» Быстрых коней проверяют — правилен счет.

Богатырей проверяют — недостает. Славного Ке Джилгана. Пропал златоуст! Алому Хонгру дворец показался пуст, Он закричал, посреди кругов становясь: «Сивка домчит еще раз, хотя долговяз, Сивка пойдет еще раз, хотя и ленив! Эй, коневод, оседлай Оцола Кеке!» И коневод побежал к прозрачной реке, Сивку привел, в дорогу его снарядив. Сивка помчался, ветер опередив. Там, где копыта ступали, — такой глубины Ямы остались, что каждый потом гадал: «Что там, колодцы заброшенные видны?» Глина, которую жеребец раскидал, Встала большими курганами вдалеке. Красная пыль, которую поднял Кеке, Радугою в небосвод уперлась потом. Резвость хангайского Лыски была такова, Что богатырь на седле держался с трудом. Восемь недель проскакал он знакомым путем. Вот засверкала Джилгинова бумбулва, Под полуденным небом, под правым углом. Спешился Хонгор, стянул железным узлом Ноги коня, вступил, ненасытный, в покой, Десять дверей открывая с силой такой, Что полетели щепки… Зашел он едва, — Пленник взглянул на него в глубокой тоске… Мучила воина, альчик вертя на виске, [8] Ханская знать, стараясь узнать, какова Сила и хитрость Джангровых богатырей. Но Ке Джилган не изменит присяге своей, Страха не знает Бумбы суровый боец. Не говорит ни единого слова боец. «Дело какое тебя сюда завело?» — Хонгор спросил златоуста и тяжело Всей пятерней ударил его по щеке, Чтобы запомнил навек, не давался в плен! Сел он за стол от владыки невдалеке. Молвил советник Джилгина Бадма-Зюркен — Старец, предсказывающий событий черед Ровно на сорок и девять весен вперед И повествующий с правдою на устах О сорока девяти минувших годах: «Хонгрова сила — и спорить с этим нельзя — Всемеро больше силы Джилгина, друзья. Хонгрово счастье — и с этим спорить нельзя — Всемеро меньше счастья Джилгина, друзья. Сопоставляя достоинства эти, скажу: Хонгор и наш господин помириться должны, Поводов для неприязни не нахожу». Хонгор ответил: «Я саблю вложу в ножны, Если нелицемерны ваши слова, — С ним помирюсь я. Не знаю лишь, какова Воля Джилгина, что скажет ваш господин?» — «Хонгор! Искать вражды не стану я. Мир, Мир между нами!» — сказал владыка Джилгин. В честь богатырского мира устроили пир. В пору, когда рекой растекалась арза, Джангар Богдо летит, как степная гроза, Веет над ним пестро-желтый стяг боевой, А за нойоном, как тучи в день грозовой, Мчатся шесть тысяч двенадцать богатырей. Всадники спешились у дворцовых дверей. Ровно четыре тюмена знатных детей Вышло коней принимать и встречать гостей. Джангар вошел, о здоровье владыку спросив, Сел на серебряный трон, величав и красив, Как полнолунье пятнадцатого числа. Вновь благодатной рекой арза потекла От восходящих до заходящих лучей. Не замечали дней, не считали ночей… Молвил Джилгин всемогущий слугам своим: «Джангру, которого чту я другом своим, Всем, до единого, богатырям Богдо Выдайте шубы, каких не видал никто». С полдня до вечера выносили бойцы, С полдня до вечера подносили бойцы Шубы, каких никто не видал до сих пор… Ханы потом повели такой разговор: «Если на ханство могучий враг нападет, Помощь окажем друг другу, начнем поход. Если же будет война со слабым врагом, То в одиночку такого врага разобьем». И восхваления Лотосу произнеся, Джангар простился, повел за спиной своей Славных шесть тысяч двенадцать богатырей. Их провожала свита Джилгинова вся. Ветра быстрее помчались желтые львы. Вскоре достигли дверей своей бумбулвы. Снова семью расселись кругами они. Радуясь, что примирились с врагами они, Семьдесят языков собралось на пиру. Ночью расходятся, чтобы сойтись поутру, — И продолжается праздник из рода в род. И в золотом совершенстве с этой поры, В мире, в довольстве, в блаженстве с этой поры Зажил могущественный богатырский народ.

Особый род пытки: альчик — овечью лодыжку — ввинчивали через висок в голову.

Джангар

эпос Калмыцкий народный

Шрифт:

Полезные ссылки

Контакты