Начинались, дожди. Январь, февраль и март скрыли от взглядов горную высь. Янауанка, потрясенная метаморфозой Ремихио, забыла об этом обещании, но в середине апреля Антолино, зять № 1, приметил, что в степи строят. Вечером, в клубе, он сказал.

– Не знаю, что они там задумали, но, видно, всем зданиям здание!

– Что от них ждать хорошего!.. – откликнулся Арутинго.

– А от школ и подавно, – проворчал нотариус Пасьой. Прежде, чем высказать свое мнение, прочие подождали судью, и тот их удивил:

– Что построят, то построят. Лучше пускай работают, чем заговоры замышлять.

– Не будем их трогать, – сказал субпрефект. – Каждый дурит на свой манер.

Удивлялся не только зять № 1. Через несколько недель дон Мигдонио де ла Торре соблаговолил, покинув «Эль Эстрибо», поехать в Серро на свадьбу дочери префекта, С целым караваном пересек он пустошь и поведал отцам Паско, что в жалком Чулане строится школа «побольше вашего комплекса». Община выполняла слово. Помещики же, недоверчивые поначалу, теперь не возражала. На них все работали не хуже, чем прежде. Во втором, разрешении Астокури самолично подчеркнул фразу: «при том условии, что это не помешает сельскохозяйственному труду в пользу владельцев поместья». Не жаловался никто – ни Чинче, ни Учумарка, ни Пакойян. Напротив, когда владельцев хвалили в Серро, У них краснели уши от удовольствия. А когда субпрефект поехал с отчетом за месяц, префект Корсо встретил его восклицанием: «Ну и хитрец вы, Валерио!»

– В чем дело, сеньор? – сказал субпрефект, бледнея при мысли, что открылись какие-то его делишки.

– Да школа, дорогой мой, школа! Мне известно, что вы стройте в одном. вашем селенье не школу, а черт-те что! И государству она даром обходится! Вот это в духе Прадо!..

– Делаем, что можем, – скромно отвечал Валерио.

В Янауанку он вернулся, весело насвистывая. На той же неделе он приказал позвать Кайетано и Корасму. Предполагая, что им грозит каталажка, они явились мрачные и чуть не упали, когда субпрефект их обнял.

– Кайетано, друг, поздравляю! Мне известно, что наша школа строится. Надеюсь, не подведешь обшину! Когда ты думаешь кончить работы?

– Да так в августе, – заулыбался Кайетано, польщенный словом «наша».

– У нас все есть?

– Еще бы известки, фасад побелить…

– О чем разговор!

Общинники приняли это за обычные словеса – начальство всегда обещает золотые горы, – но как они ошиблись! Через Несколько дней тишину Чупана нарушили какие-то мулы. Жандармы, сопровождавшие груз, разинули рты.

– Это и есть школа?

– Да, сеньор.

– Ну и ну!

Уже сейчас у школы было больше стен, чем у муниципалитета и субпрефектуры, вместе взятых.

– Когда откроем?

– Тридцатого августа, сеньор.

– Вот незадача!.. – в волнений пробормотал жандарм.

Тридцатого августа, в день св. Розы Лимской, покровительницы Америки, празднуется и День полиции. Общинники, люда сметливые, выбрали это число не просто так. Между жандармами и народом пролегли могилы селенья Ранкас. Уже много месяцев жандармов окружало враждебное молчание. Общинники не ходили к ним даже с жалобами. А теперь Чинче откроет школу в их собственный день! Астокури пришел в восторг. Субпрефект был на седьмом небе. «Ла Анторча», газета Серро, напечатала заметку (после выпивки с Барралито Каналесом), где сообщалось, что вскоре открывается великолепная Чупанская школа, которую строят жители этого передового селенья по инициативе субпрефекта Аркимедеса Валерио, верного исполнителя прогрессивных начинаний, которыми мы обязаны Мануэлю Прадо (пользуемся случаем, в меру своих скромных возможностей, выразить нашему президенту самую искреннюю преданность).

Когда общинники спустились в Янауанку, чтобы известить о новом торжестве, субпрефект превзошел самого себя. В участке их встретили с ликованием, а сержант Астокури приказал даже выпустить кое-кого из сидевших у него крестьян. Кайетаио договорился с музыкантами и с отцом Часаном, который обещал окропить школу святой водой «от самого уанукского епископа», а деньги взял вперед (быть может, потому что прихожане поговаривали, будто его святая вода не доведет дальше чистилища).

Тридцатого августа Янауанка проснулась от звуков горна, которыми жандармерия приветствовала свой день. Общинники ждали, при них были кони. Сам судья Монтенегро впечатлился и признал свою ошибку: для пламенной воли невозможного нет. Из смехотворной затеи школа превратилась в местную достопримечательность, и власти надеялись ее использовать, когда департамент посетит сенатор. К девяти часам судья на величественном белом коне, субпрефект на великолепном гнедом, алькальд, инспектор, директор Янауанской школы, директора школ Уойласхирки, Чипипаты, Успачи, Тапука двинулись неспешной рысцой под звуки барабанов и труб. Через несколько часов, уже поднимаясь к Айяйо, они услышали крик:

– Пожар, пожар!

– А, так-перетак! – воскликнул Валерио. Этими словами он обычно откликался на беду.

Остальные молчали. Инспектор Вильяр бормотал:

– Ну, это слишком… По какому праву?… Сколько можно?…

Школа есть школа! Весь дрожа, он сжимал в руке герб, свидетельствовавший о том, что государство эту школу признало. Запахло святотатством. Судья Монтенегро перекинулся словом с Валерио. В Чипипате народ носился туда и сюда на своих беспородных лошадках, чтобы посмотреть на злодейство. Взглянув на разъяренные лица, субпрефект направился в кабачок Валенсуэлы, где раздавленный горем Кайетано и плачущий Корасма тщетно пытались утишить водкой боль и злобу.

– Сеньор, – сказал субпрефект, прижимая шляпу к груди, приношу вам соболезнования, как главе общины. Я понимаю ваши чувства. Это неслыханно. Сегодня же телеграфирую в Серро. Судья Монтенегро мне свидетель. Кто бы ни были поджигатели, они расплатятся! Я накажу их!

Общинники молчали. Мрачное молчание сгущалось во тьме. Субпрефект велел Астокури немедленно выехать в Паско. Через три дня новенький зеленый грузовик из префектуры прибыл в Тамбопампу. Из него вышли инспектор полиции Валенсуэла и еще двое, сели на коней и отправились в Чулан. Полицейские власти всей Республики не доверяли неповоротливым янауанкским жандармам. Следователи в толстых пальто, широчайших кашне, больших темных очках приказали созвать народ. Представитель власти собрал человек пятьдесят мужчин, женщин и оборванных детей. Стараясь не испугать их, инспектор Валенсуэла сказал перед опочившей школой: