ПАСТОР. Здравствуйте.

ФОКУСНИК (вешает шарики, кладет на стол цилиндр). Скажите мне, сеньора, шарики действительно необходимы?

ЭЛЕНА. Что это, снова протест?

ФОКУСНИК. Я просто спрашиваю. У всякого есть профессиональное чутье. По правде говоря, эти шарики мне кажутся слишком дешевым приемом для такого солидного учреждения, да и для меня.

ЭЛЕНА. Ах, и вы тоже? Я замечаю, что сюда проник дух неповиновения. Так вот, сеньоры: нет, нет и нет. Без полного подчинения и дисциплины наша борьба невозможна. Подумайте об этом!

ФОКУСНИК. Но я только спросил.

ЭЛЕНА (властно). Никаких вопросов! Кто не хочет отдаться делу целиком — может уйти. Мы потребуем от него только одного — того же, что и при поступлении: абсолютного молчания. Хотите сказать еще что-нибудь?

ФОКУСНИК. Нет.

ПАСТОР. Нет.

ЭЛЕНА. Очень хорошо. (Выходит.)

Пастор кончил гримироваться, подвязывает рыжую бороду, идет к середине сцены, натягивая кожаную куртку. Фокусник устало садится к столу. Во время дальнейшего разговора проделывает самые невероятные вещи: вынимает из карманов пучки разноцветных лент, японские веера, фрукты, флейту, юлу и т. п. Все это делается с обезоруживающей естественностью; ни он, ни Пастор как будто бы ничего не замечают и беседуют совершенно спокойно.

ПАСТОР. С каждым днем тяжелее работать. Все наш идеализм…

ФОКУСНИК. Я вам скажу прямо: для меня все эти идеализмы… (Ударяет палкой по полу, она складывается, прячет ее в карман.)

ПАСТОР. Много работы?

ФОКУСНИК. Все чепуха… Точно на утреннем представлении. Старички, детки, служанки какие-то… (Шарит в карманах, вынимает флейту, проигрывает музыкальную фразу и сует флейту в другой карман.) А вы как, довольны?

ПАСТОР. Нет, это не по мне. Я рожден для научной деятельности. (С тоской.) Сорбонна, Оксфорд, Болонья…

ФОКУСНИК. А я — для цирковой: Гамбург, Марсель, Барселоне… (Играет носовыми платками, они меняют цвет.)

ПАСТОР. Книжные полки до потолка, колокол, готические свода…

ФОКУСНИК. Старый брезентовый навес, дороги…

ПАСТОР. Сорок лет просидел я за книгами…

ФОКУСНИК. Сорок стран обошел я пешком…

ПАСТОР. А теперь…

ФОКУСНИК. Вот до чего мы дошли, друг мой. Не хотите ли? (Вынимает из кармана банан, протягивает пастору.)

ПАСТОР. Нет, благодарю.

Фокусник чистит банан, ест его с философским спокойствием.

Я знаю, на нас лежит огромная ответственность перед обществом. Но эти кошмарные названия, как у сыщиков! По какому праву такого человека, как я, называют Ф-48?

ФОКУСНИК. А что? Вот я — ИКС-31, и ничего.

ПАСТОР. Разве вас не гнетет какая-то метафизическая тоска, как будто вас похоронили под этим знаком?

ФОКУСНИК. Я вам скажу прямо: для меня эта метафизическая тоска… (Ест банан.)

ПАСТОР. Меня зовут Хуан. Ничего особенного, правда? Но это человеческое имя, сеньор, это имя человека! Тысячи Хуанов писали книги и сажали деревья. Тысячи женщин говорили: «Я люблю тебя, Хуан». А кто, когда, где любил Ф-48? Хуан… в этом вечность, в этом народ. Это как железо, или как дерево, или как хлеб… А Ф-48?.. Это нейлон!

ФОКУСНИК (съел банан, прячет кожуру). Мне нейлон нравится. Удобно и недорого. Материал будущего! (Вытирает губы красным платком, бросает его, платок сам возвращается в карман.)

ПАСТОР. Нет, не говорите мне, что только я испытываю эту тоску! Неужели вы могли бы навсегда остаться ИКС-31?

ФОКУСНИК. Да, это не совсем приятно. Когда меня так назвали в первый раз, я думал, вызывают подводную лодку. (Вынимает портсигар, тот, сам открывается и вспыхивает ярким пламенем.) Сигарету?

ПАСТОР. Я должен приучаться к этой чертовой трубке.

Фокусник зажигает спичку о локоть.

И к пенью, и к танцам, если понадобится. Но это имя, это имя! Как мог сказать Уильям, что имя не значит ничего? (Декламирует.)

Я не согласен.

ФОКУСНИК. С кем?

ПАСТОР. С Шекспиром.

ФОКУСНИК. Я вам прямо скажу: для меня этот Шекспир — вот! (Зажимает пальцем одно ухо, из другого брызжет вода.)

ПАСТОР. А для меня — нет! Для меня — нет! Я могу прочитать наизусть все его пьесы. Когда-то я даже мечтал написать такие же.