— Негодяй. Ты заманил моего бедного послушника и лишил его жизни. Может, ты и со мной так же хочешь поступить?

Я еще не знал, в чем дело, испугался его гнева и спросил почтительно, умоляющим голосом:

— Почтенный лама, соизвольте объяснить, о чем вы говорите? Я ничего не могу понять.

— Я не Чойнхор, меня ты не обведешь вокруг пальца. Ли­шил человека жизни и до сих пор прикидываешься смирной овечкой, — ехидно ответил хубилган.

Он еще долго ругался, называл меня самыми дурными сло­вами. Из его уст я впервые и услышал, что Чойнхора не стало п что меня подозревают в его убийстве, — закончил свой рас­сказ Самдан.

— Не говорил ли вам Чойнхор еще чего-нибудь? Постарай­тесь припомнить, о чем вы вообще говорили? — задал вопрос Пурэвжав.

Большие черные глаза Самдана, казалось, еще больше потем­нели. Он долго сидел, уставившись в одну точку, подперев го­лову руками. Вдруг, вспомнив что-то, видимо, очень важное, рез­ко поднял голову и заговорил:

— Я вспомнил. Однажды Чойнхор сказал мне, что кроткий, смиренный нрав учителя-ламы — это лишь видимость, а его на­божность — обман, маска, под которой скрывается что-то непо­нятное и страшное. Учитель-лама часто уходил куда-то из хашана на ночь глядя и возвращался лишь на рассвете, а потом до полудня почивал в своей юрте.

— Слушай, друг, уходи-ка ты лучше оттуда поскорей да по­ступай на работу к нам в артель. Я поговорю с кем надо, чтобы тебя взяли на работу, — уговаривал его я, но Чойнхор, как я прежде, не проявил твердости духа и ответил: «Ладно. Но толь­ко не теперь. Осенью, хорошо?»

— Зачем же откладывать до осени? — перебил его я.

— На лето я хочу поехать в худон (1) навестить своих родных, а уж потом, вернувшись из худона, не пойду в монастырь, а сра­зу же поступлю на работу, — заверил меня Чойнхор.

— Ну, хорошо. А что вы можете сказать насчет ножа, кото­рым был убит Чойнхор? — быстро спросил Самдана Пурэвжав.

— Это действительно мой нож, но я совершенно не представ­ляю себе, каким образом и когда именно он пропал у меня. Ведь я постоянно носил его при себе. На следующий день после того, как мы расстались с Чойыхором, я хватился ножа, но нигде не мог его найти.

1 Худон — сельская местность, деревня.

...Как только Самдан ушел, помощник Пурэвжава с горяч­ностью, свойственной молодым людям, выложил свои догадки и предположения относительно убийства послушника, пытаясь свя­зать этот случай с задержанием перебежчика:

— По-моему, все нити ведут к хубилгану Довчину, и он яв­ляется здесь главным дирижером! Эту змею надо сейчас же хва­тать за горло.

Пурэвжав покачал головой.

— Спешка — плохой помощник, — заметил он. — Не надо горячиться. Хубилгана сейчас трогать нельзя. Он ни в коем слу­чае не должен догадываться, что мы в чем-то его подозреваем. Иначе спугнем его. Нужно сделать, как говорится, ход конем, и выигрыш будет за нами.

Помолчав немного, он продолжал:

— У меня есть кое-какие соображения. Не попробовать ли нам сделать так, чтобы кто-то из наших проник в монастырь Святого Лузана под видом агента японской разведки Балдана. Там его никто не знает в лицо... Но дело это опасное и потребует от разведчика огромного напряжения сил. Свою роль разведчик должен сыграть чрезвычайно тонко, помня, что ошибается он только один раз.

Лейтенант одобрительно кивал головой, с восхищением глядя на Пурэвжава, и, когда тот кончил говорить, предложил:

— Давайте немного отдохнем, товарищ капитан, уже за пол­ночь. Надо хоть немного поспать до утра.

— Да-да, конечно, — спохватился Пурэвжав и вышел из-за стола.

...Пурэвжав медленно шел по узенькой улочке, зажатой меж­ду высокими хашанами и спускающейся вниз под горку к окраи­не города, где стояла его юрта, ничем особенным не выделяю­щаяся среди других юрт. Он глядел себе под ноги, не замечая скопившуюся в неглубоких рытвинках воду. Мысли были заняты монастырем Святого Лузана. «Одобрит ли мое решение полков­ник? А если одобрит, попрошу, чтобы под видом Балдана напра­вили в монастырь меня. Только не нужно спешить, надо взвесить все «за» и «против», чтобы полковник убедился в необходимости проникнуть в логово этих волков».

Погруженный в эти мысли, он незаметно подошел к своей юрте. Все давно спали. Не раздеваясь, прилег на мягкий тюфяк и сразу же погрузился в сон.

Утром жена, увидев спящего мужа, догадалась, что у него опять было трудное дело. Стараясь не греметь посудой, она ти­хонько начала готовить чай с молоком, мясную лапшу. Но он проснулся сам, едва она кончила заваривать чай.

— Не сердись на меня, — мягко сказал он жене, дотронув­шись до ее руки. — Эти дни я совсем не вижу тебя. Вот и сего­дня тоже важное дело...

— Будто у тебя бывают дни, когда нет важных дел, — пере­била она его, напуская на себя обиженный вид. — Что-то я не припомню такого дня с тех пор, как ты поступил на эту работу,— примирительно сказала она и улыбнулась.

2

По описанию Балдана Пурэвжав легко нашел хашан хубилгана-ламы — просторный двор грямоугольной формы, обнесен­ный высоким плотным частоколом, через который невозможно было разглядеть, что делается внутри. Вот и заветная дверца, изукрашенная затейливым орнаментом. Пурэвжав тихонько по­тянул за шнурок, конец которого свисал снаружи. Послышался деревянный звук упавшей щеколды, дверца отворилась, и тут же раздался мелодичный звук колокольчика, возвещая о вошедшем. Узкая дорожка, аккуратно вымощенная кирпичом, вела к большой белоснежной юрте хубилгана, из которой доносился тончай­ший запах благовоний. Пурэвжав, войдя в юрту, отвесил по обы­чаю низкий поклон и поприветствовал перерожденца по-баргутски Довчин встретил его весьма дружелюбно, как и всякого входящего в юрту.