5. «Дорогая моя жена Нина и нежно любимые дети Лев и Галина. В этот час я благословляю вас и призываю мужественно нести бремя жизни. Тебе, дорогая жена, я поручаю тяжелую, но благодарную миссию вывести детей в люди, как это понимает наш христианский долг. Я скорблю лишь о том, что обязанности отца перед малютками-детьми мне не суждено было выполнить, исполнить то, что видел на примере моего покойного отца и что лично мне не привел Бог дать в своей жизни. Пусть дети вырастут в уверенности, что их отец ничем не запятнал себя и своего имени и то же им заповедал. Я мысленно горячо вас обнимаю и прижимаю к своей груди и желаю долгой и счастливой жизни, в устроение которой для тебя, жена, и вас, дети, я хочу верить. Так будьте же добры в жизни, здоровы и исполнены веры в лучшие времена устроения человеческой жизни. Душевно любящий вас муж и отец А. Щастный».

6. «Моя мысль через 6 часов после объявления приговора о расстреле меня: В революции люди должны умирать мужественно. Перед смертью я благословляю своих детей Льва и Галину и, когда они вырастут, прошу сказать им, что иду умирать мужественно, как подобает христианину».

7. «Дорогой В.А. (Жданов. – В.З.) Сегодня на суде я был до глубины души тронут вашим искренним настойчивым желанием спасти мне жизнь. Я видел, что вы прилагаете усилия привести процесс к благополучному для меня результату и душой болел за ваши переживания. Пусть моя искренняя благодарность будет вам некоторым утешением в столь безнадежном по переживаемому моменту процессе, каковым оказалось мое дело. Крепко и горячо жму вашу руку. Сердечное русское вам спасибо. А. Щастный. 1 час ночи».

Восьмая записка была адресована жене и являлась по сути завещанием, содержав ряд просьб о порядке наследования имущества А.М. Щастного после его смерти [46] .

Единственный, кто получил разрешение на последнее свидание, был присяжный поверенный Жданов. От него корреспонденты и узнали о предсмертных словах Алексея Михайловича: «Смерть мне не страшна. Свою задачу я выполнил – спас Балтийский флот».

К трем часам Алексей Михайлович закончил писать завещание, а в 4 часа 40 минут его расстреляли во дворе Александровского училища.

В прессе сообщалось, что «Щастный оставался спокойным до конца, был убит двумя залпами».

Более подробно об обстоятельствах расстрела рассказал в своих случайно сохранившихся воспоминаниях командир команды китайцев Андриевский. Китайцы, по его словам, практически не знали русского языка и вряд ли понимали, что расстреливают русского героя-моряка. Андриевский же получил четкое указание: «Сегодня дело особое. Вы будете расстреливать адмирала Щастного. Чтобы его сторонники не перехватили его или потом не вырыли труп, необходимо его расстрелять не в обычном месте, а во дворе Александровского училища».

Продолжая свой рассказ, Андриевский далее сообщал: «Вижу – стоит одинокая фигура… В штатском, на голове белеет фуражка. Лицо симпатичное, взволнованное. Смотрит в глаза. Понравился он мне. Я говорю:

– Адмирал. У меня маузер. Видите – инструмент надежный. Хотите, я застрелю вас сам.

…Видимо, от слов моих ему стало жарко. Снял фуражку, отер платком лоб. Молчит и только мнет свою белую фуражку…

– Нет! Ваша рука может дрогнуть, и вы только раните меня. Лучше пусть расстреляют китайцы. А так как тут темно, я буду держать фуражку у сердца, чтобы целились в нее.

Китайцы зарядили ружья. Подошли поближе. Ща-стный прижал фуражку к сердцу. Видна была только его тень да белое пятно фуражки…. Грянул залп. Щастный, как птица, взмахнул руками, фуражка отлетела, и он тяжело рухнул на землю. Китайцы всунули его в мешок…

Послал помощника… в Кремль, доложить. Привозит ответ: “Зарыть в училище, но так, чтобы невозможно было найти”.

Начали искать место. Пока искали, послышался шум автомобиля, и во двор с потухшими фарами въехал лимузин. Прибыло само начальство. Стали искать общими усилиями. Нужно было спешить – начинало светать… Вошли вовнутрь – училище пустое. В одной из комнат, где стоял единственный стол… остановились и решили закопать здесь, если под полом нет подвала. Оказалось, что нет. Раздобыли плотничьи инструменты, вскрыли паркет. Вырыли яму, опустили мешок, зарыли, заделали паркет. Так и лежит он там, под полом…» [47]

После расстрела был составлен акт о приведении в исполнение приговора: «В ночь с 21 на 22 июня с/г в 4 ч. 40 мин. согласно постановлению Революционного трибунала при ВЦИК от 21 июня с/г бывший начальник Морских сил Балтийского флота гр. Алексей Михайлович Щастный, 37 лет, был расстрелян, что подтверждается нашими подписями. Член Трибунала. Пом. Командира».

Лимузин, о котором упомянул Андриевский, скорее всего, привез Л.Д. Троцкого. Известно, что в этот день он прибыл на службу в 5 часов утра, то есть через 20 минут после расстрела. А служба его проходила в Реввоенсовете Республики, который тогда находился в здании Александровского училища. Несложно предположить, что Лев Давидович хотел лично убедиться в расстреле Щастного. И, видимо, именно он распорядился, чтобы тело захоронили недалеко от его кабинета. Ему было чего опасаться.

Вскоре наркому было доставлено сообщение комиссара И.П. Флеровского: «Расстрел Щастного на командный состав произвел удручающее впечатление, но на деле оно еще не вылилось в определенные формы. В командах спокойно, просят лишь разъяснения» [48] . А вот на митинге Обуховского завода уже открыто говорилось о восстании. Ситуация там накалилась до предела. 22 июня по инициативе Флеровского для разоружения мятежников Минной дивизии и Обуховского завода из Кронштадта прибыл отряд моряков с линкоров – около 500 человек. Они оцепили район Обуховского завода и обезоружили эсминец «Ка-питан Изыльметьев», на котором служил Г.Н. Лисаневич. Было арестовано три офицера и пять матросов. Три эсминца – «Изяслав», «Свобода» и «Гавриил» – не подчинились требованиям Совкомбалта, снялись с якоря и отошли вверх по Неве. Однако после непродолжительных переговоров с эсминцев выдали по одному матросу-«контрреволюционеру», а экипажи приняли резолюцию о том, что они не намерены впредь делать каких-либо выступлений против Советской власти [49] .