Честно говоря, в последнем Саша совершенно не был уверен. В «Полярной звезде» он этого шедевра не видел.

— Напечатано, — вздохнул папа. — Я разрешил. Но твой «Трубач» гораздо радикальнее. Ну, кого ты хочешь обмануть? Это про личную свободу, да?

И папа процитировал:

«Но — ты посмотри, как выезжает на плацОн, наш командир, наш генерал безымянный,Ах, этот палач, этот подлец и паяц!»

— Папа, это точно не про тебя! — с чувством сказал Саша. — Вообще в мыслях не было!

— Да? А «Баллада о борьбе»?

— «Баллада о борьбе» — классическая романтическая баллада, написанная по мотивам романов Вальтера Скотта, и я не знаю, кем надо быть, чтобы счесть ее революционным гимном.

— И в борьбу не вступилС подлецом, с палачом, —Значит, в жизни ты былНи при чём, ни при чём! –

Процитировал папа.

Похоже, у него было полное собрание сочинений.

— «С подлецом и палачом» — это не с властью, — горячо возразил Саша. — Я вообще далек от убеждения в том, что всякая власть — дерьмо. Просвещенная власть вполне способна вести общество вперед, а не плестись у него в хвосте.

— Ладно, это еще не самое страшное, — сказал папа.

— Да? Значит, можно петь?

— Тебе будет некогда.

— Некогда? В чем я еще провинился?

— Саша, кто тебе дал «Путешествие из Петербурга в Москву»?

— Я благодарю, конечно, за интересную беседу о литературе, но было бы что обсуждать. Радищев — это просто энциклопедия будущих реформ. Книга доживает последние годы. Потом читать будет неинтересно.

— Я спросил: кто дал?

— Этого сказать не могу. Но не вижу в этом преступления.

— Никса тоже категорически отказался говорить, откуда у него книга. Но я получил ответ на вопрос.

— Да, цесаревичу дал я. Но ему-то точно необходимо это прочитать!

— Не сейчас, — возразил царь.

— У меня весьма умный брат, а потом будет поздно.

— Кстати о Никсе. Рабле ты ему присоветовал?

— Что не так с Рабле? Это французская классика 16-го века. Книга разрешенная, из нашей библиотеки. В оригинале! По-моему, нас надо не упрекать за это, а обнять, расцеловать, накормить тортом и выдать каждому по ордену Подвязки за отличные успехи в учебе.

— Орден Подвязки — это не ко мне, — заметил царь. — Почему бы тебе не найти из французской классики что-то менее скандальное, чем развратный антиклерикал Рабле?

— Рабле для Франции все равно, что Пушкин для России — изобретатель литературного языка. И, кого же еще читать, если не Рабле? А духовенство он критиковал католическое, известное своей безнравственностью.

Царь усмехнулся.

И бросил на стол еще кипу бумаг.

— А на это что скажешь?

Сверху лежала записка, хорошо Саше знакомая. «Запрещенные шедевры русской литературы», — гласило заглавие. И ниже имелся список.

— Вижу, узнаешь, — заметил царь.

— Папа, я конечно все понимаю, но о литературе можно и за чаем поговорить. Тем более, что многое из списка уже не запрещено.

— Не всё, — заметил император.

— Можно мне посмотреть, что здесь?

— Смотри, смотри!

Среди списков имелись фрагменты из десятой главы «Евгения Онегина», то, что в августе Саша вспомнил из Пушкина и Лермонтова и записал для Никсы, и полный список «Царя Никиты», записанный чужим красивым почерком. Писал не брат.

— Начали с Крымской войны и закончили пушкинской легкой эротикой, — заметил Саша.

— Не закончили, — сказал царь. — Все еще впереди.

— Ну, уж десятая глава… Ее осталось-то две с половиной строфы.

— Но весьма радикальных, — заметил папа. — Один «цареубийственный кинжал» чего стоит!

— Мне кажется, Александр Сергеевич не одобряет своего друга Якушкина, скорее, иронизирует над ним. И почему Никса не должен об этом знать? Это наша история.

— Ты слишком торопишься. Саша, а у тебя откуда эти тексты?

— Я записал их по памяти.

— А помнишь откуда?

— Из снов.

Царь поморщился.

— Более реалистичного объяснения у тебя нет?

— Нет.

— А список похабной поэмы про «Царя Никиту» откуда взялся?

— Не знаю, почерк мне не знаком.

— Ты сразу узнал текст!

— Конечно, папа. Потому что я помню начало.

— Из снов?

— Да. Другого объяснения у меня нет.

Царь затянулся, смахнул пепел с сигары на серебряное дно пепельницы. Резче запахло дорогим табаком.