Сдавленный вздох вырывается из моей груди, и я силой отрываюсь от двери, заставляя ноги нести меня прочь, в крохотную гостиную справа, к кофейному столику. Пальцы набирают номер Кайли на холодном стекле телефона.

Не то чтобы я боялась возможной бури. Я привыкла к одиночеству в этом временном укрытии или в моем настоящем доме вдали от дома — биологической лаборатории муниципального колледжа Шелби. Я находчива. Самодостаточна. Целеустремленна до одержимости, с одной-единственной мечтой — вырваться из Шелби, воплотить свое желание стать морским биологом, родившись в штате, не имеющем выхода к морю. Я делилась этой мечтой с мамой столько раз, что сбилась со счета, вплоть до последних часов перед ее уходом. Мы тогда смеялись сквозь слезы, болтали и молчали, утешали и подбадривали друг друга в нашей маленькой вселенной боли. Смиты — крепкие орешки, как в жизни, так и перед лицом смерти. И когда рак забрал ее светлую, жизнерадостную душу, я отчаянно хотела верить, что мои уверения — о том, что мы с Кайли сильные, что справимся, что проживем жизнь полно и счастливо — в конце концов донеслись до нее и стали последним утешением. Мне хочется думать, что мамина любовь к жизни теперь живет во мне, что в самой глубине моего сердца тлеет неугасимый огонек, способный разогнать любую, самую беспросветную печаль.

Тем не менее, мое зачисление на программу морской биологии в Государственный университет Сан-Диего — это горько-сладкая радость. Но я, как и обещала, двигаюсь вперед.

Как и Кайли, хотя я до конца никогда не понимала, чем именно она занимается. В этом мы схожи — в нашей независимости, доходящей до отшельничества. Но в отличие от меня, вечной затворницы лабораторий и библиотечных стеллажей, она всегда в движении. Такой она была раньше. До того как убили отца, а мама заболела. Тогда все изменилось.

Изменился и Шелби. Тьма стала медленно расползаться по нему, как лишайник после сезона дождей, и никакой наивный оптимизм не может заглушить тяжелое предчувствие: грядут неприятности.

Я вздыхаю, услышав в трубке переход на голосовую почту. «Где бы ты ни была, следи за небом, — говорю я в пустоту. — Скоро грянет». Прикусываю губу, мысленно проверяя миску с тестом для кексов, оставленную в холодильнике, и ненавязчиво напоминаю ей о сегодняшней дате. «Возвращайся домой, когда сможешь, ладно?» Пауза тянется, и я колеблюсь, стоит ли упоминать незнакомца. Решаю — нет. Не стоит будить в ней ее гиперопеку, я и так знаю, как она беспокоится о моей «неопытности в реальной жизни».

Мы вышли из одной утробы, нас связывают общие черты — светлые волосы, голубизна глаз, длинные ноги и склад ума, склонный к науке: ее стихия — химия, моя — биология. Но наши души отлиты из разного металла.

Да, мой упрямый позитив сводит ее с ума. Как и моя способность к состраданию, которая, по ее мнению, делает меня уязвимой мишенью.

«Доброта — это не слабость», — тихо напоминаю я себе, кладя телефон на место и, преодолевая почти физическое желание вновь подкрасться к двери, прохожу мимо нее на крохотную кухню. Нужна сила, чтобы оставаться доброй в мире, полном заблудших душ, чья единственная цель — нажива. В мире, где позабыли о том, что по-настоящему важно. Честность. Сострадание. Эмпатия.

Разумеется, я не Далай-лама. Не работаю в благотворительной столовой и не зажигаю лишних свечей в церкви. У меня, как и у Кайли, полно своих тараканов. Я часто настолько погружаюсь в свои мечты, что становлюсь эгоцентричной, а мой перфекционизм порой граничит с манией.

Она говорит, что я сама нарываюсь на разочарование, что мои розовые очки рано или поздно разобьются. Конечно, в те редкие минуты, когда мы выныриваем из своих миров, мне кажется, что это она смотрит на меня сквозь кривое, закопченное стекло.

На мои губы наплывает улыбка, когда я представляю ее: голова набок, губы поджаты в этой знакомой, слегка снисходительной манере старшей сестры, а на переносице — очки в дымчатой оправе, будто прописанные законченному пессимисту. Надеюсь, она проверит сообщения, вспомнит про день и поспешит домой, чтобы отметить его со мной.

Тянусь к конверту из Государственного университета Сан-Диего, разворачиваю его. Впервые за мои девятнадцать лет — а с сегодняшнего дня уже двадцать — меня приняли. Да еще и с полной стипендией. Неплохой подарок на день рождения.

Дверца холодильника открывается с тихим вздохом, и я достаю миску с тестом. Фирменный рецепт семьи Смит. Кексы — наша нерушимая традиция, наш способ праздновать.

В одиночку или нет.

Хотя сегодня ты не совсем одна.

Он — сосед? Друг Кайли?

Я научилась быть осторожной с тех пор, как убили отца, с тех пор, как заболела мама, с тех пор, как Кайли ушла в себя, стала жесткой и скрытной. Бросив взгляд на письмо о зачислении, гордо висящее на холодильнике — маяк и напоминание о том, кем я хочу стать, — я не могу отделаться от мысли, что, возможно, пора перестать бояться. Сегодня мой день рождения, так почему бы не проявить смелость? Не пригласить загадочного красавца разделить со мной кекс и, может, даже слегка пофлиртовать? Разве не так поступают смелые, хоть и наивные девушки?

Я отмахиваюсь от этой мысли. Кайли может обвинять меня в безрассудном оптимизме — это ее слова, — но я не дура. Я сосредотачиваюсь на том, чтобы отмерить в каждую формочку идеальное количество теста, ведь от этого зависит, получится ли кекс воздушным и влажным внутри. Миссия выполнена, противень скользит в раскаленное нутро духовки, а я привожу в порядок кухню. Шестнадцать — всегда повод для праздника. Но двадцать — это нечто иное, рубеж, который ощущается в костях. В двадцать прощаешься с отзвуками детства и делаешь шаг во взрослую жизнь, где к тебе начинают относиться всерьез. Это возраст, когда мечты перестают быть просто картинками в голове.