Я проверяю четвертый кекс, с краю, когда над трейлерным парком раздается оглушительный, сухой удар, будто ломают доску. Свет снова вздрагивает. И тут же, словно прорвало плотину, обрушивается ливень. Не дождь, а сплошная стена воды.

Точно не время выходить. Должно быть, он после того хлопка все же рванул в укрытие.

К счастью, свет больше не гаснет, пока я проверяю последнюю партию именинных кексов. Я как раз снимаю с зубочистки крошечный кусочек теста, когда слышу это.

Тихий, но отчетливый стук в дверь. Не может быть.

Иногда в жизни выбора не остается. Когда судьба властно вмешивается и сметает все на своем пути. Разве я не усвоила этот урок на собственной шкуре, когда маме поставили диагноз?

Проглатываю соблазнительную крошку, взгляд прикован к двери. Жестяная крыша трейлера гудит под барабанной дробью дождя.

Еще один стук. Не настойчивый, но достаточно громкий, чтобы пробиться сквозь завывание ветра. Пока что это просто гроза, сильная, но без града и воя сирен, предвещающих нечто более страшное.

Я бегу к двери и, отбросив последние остатки разумной осторожности перед лицом незнакомца с ножом, распахиваю ее настежь.

Струи холодной воды бьют мне в лицо.

— Быстрее, — говорю я, отступая в сторону, чтобы дать ему пройти.

— Запри, — бросает он, проходя мимо меня в сторону кухни, и его голос, низкий и хриплый, едва различим под шумом ливня.

— Запереть дверь?

— Да.

На секунду я замираю, рассматривая его. Серую толстовку он держит в руке. Зачем снял? Его светлые волосы потемнели от воды, стали каштановыми, капли стекают по резцу подбородка на простую белую футболку. Мокрая ткань прилипла к телу, обрисовывая каждый контур мощной грудной клетки. Она почти прозрачна — я вижу не только очертания напряженных мышц, но и темные ареолы вокруг сосков.

По щекам разливается жар. Не делай этого. Не смотри.

Я опускаю взгляд и награждаю себя видом его промокших джинсов, которые облегают бедра и ноги с той же откровенностью, что и футболка. И он стоит ко мне лицом, так что…

О господи.

Он… крупный. Во всех смыслах — не то чтобы у меня был обширный опыт сравнения. Или хоть какой-то.

Он просто замер, позволяя мне вдоволь насмотреться, его глаза прищурены, будто изучают меня — эту перепуганную мокрую мышку, оставляющую лужицы на потертом линолеуме. Я вздрагиваю — от сырости, от его вида: шесть футов два дюйма скульптурной мускулатуры, собранной в одного угрюмого незнакомца. В одной руке у него все та же ветка, в другой — нож.

Боже правый.

— Сделай это, — звучит приказ.

— Что? Сделать… что?

Он издает раздраженное ворчание.

— Дверь…

Я поворачиваюсь к нему спиной, чтобы скрыть лицо, не желая, чтобы он увидел панику, которая наверняка написана на моем печально известном «открытом» лице.

— Даже самый отчаянный головорез не полезет в такую погоду, — выдавливаю я, нарочито медленно поворачивая защелку.

Нож. У него есть нож. И это не перочинный, а большой, с широким клинком, от которого веет холодной сталью и недвусмысленными намерениями.

— Ты здесь живешь?

Я вздрагиваю от резкости его тона.

— Да.

— Ты сестра Кайли.

Это не вопрос, а констатация. Монотонная, лишенная каких-либо интонаций.

Я с любопытством поворачиваюсь к нему.

— Откуда ты ее знаешь?

Он не отвечает. Его взгляд медленно скользит по мне сверху вниз: от красной крестьянской блузки до потертых джинсов-капри и шлепанцев. Без выражения. Без того откровенного интереса, который был в моем взгляде секунду назад.

Такой холодный. Каменно-бесстрастный.

Тревога, тонкой струйкой бежавшая по жилам, теперь накрывает с головой. Он осматривает меня. Один раз. Другой. Пока не заканчивает свой беглый аудит и его внимание не переключается на кексы, аккуратно разложенные в контейнере на столешнице.

«Надо бежать», — мелькает мысль. «Они еще без глазури. Но можешь взять. Я… я принесу полотенце».

— Черт возьми, — его ругательство следует за мной в коридор, и я ускоряю шаг.

Что я наделала, впустив его?

***

Спутанные мысли и откровенная тревога заставляют меня почти бежать к шкафу в прихожей, где лежат сложенные полотенца. Я едва могу сосредоточиться, все мое существо приковано к той сексуально-опасной дилемме, что застыла на моей крохотной кухне.

Сексуальной… да. Незнакомец — само воплощение мужской красоты, какой я ее себе представляла. В нем не осталось ничего мальчишеского, лишь зрелая, выкованная жизнью мужественность. Он похож на героев из тех исторических романов, что я читаю для побега — суровый, могучий воин, явившийся из другого времени. От этой мысли сердце начинает колотиться, а щеки пылают. Он мне абсолютно чужой. И единственное оружие, что взял с собой мой «воин», — нож, достойный викинга.

«Ты просто была добра», — упрекает меня внутренний голос. «Ты не видела, что было в его руке».