Она продолжила:

— И быть женщиной — женщиной-лесбиянкой — они это обожают. Ты просто знаешь, что тебя не будет в списках на повышение. В прошлом году нам выдали юбки, чтобы смягчить наш образ, типа какой-то гопник оценит разницу, бросит нож и скажет: «Извините, не заметил, что вы в юбке». Ни одна из других женщин их не носит. У меня есть дубинка, рабочий пояс с наручниками, кармашек для радио, защитная маска для искусственного дыхания и латексные перчатки для здоровья и безопасности, особенно когда приходится обыскивать тело.

Она слегка вздрогнула, произнося это, затем добавила:

— Косметику разрешают, ты знал? Главное, чтобы не красная помада или вызывающая. Наши волосы должны быть определённой длины. У меня есть сержант — стерва, она измеряет мои волосы, поэтому я стала делать хвост, а она сказала, что он должен быть под фуражкой.

Она говорила так, будто никогда раньше не позволяла себе анализировать детали своей работы, и я задавался вопросом, к чему всё идёт. Она не закончила.

— Мы должны по очереди быть в патрульной машине, и это всегда в парах. В патруле ты часто одна. Знаешь, сколько раз я ездила в машине?

Мне нужно было что-то сказать, поэтому я попытался:

— Нечасто, я полагаю.

— Никогда. Это справедливо? Но что я говорю? Справедливость — это не про нас. Меня часто затыкают в участке. Я ненавижу это, это как сидеть в офисе, люди приходят за водительскими правами, паспортами или сообщать о кражах. Это так скучно. Потом приводят пьяного, много пьяных…

Она посмотрела на меня. Я, очевидно, попадал в эту категорию.

Я чуть было не начал насмехаться: Ах, бедная маленькая Ридж, её не пускают в большую машину.

Но сдержался, и она продолжила:

— Дело в том, я люблю быть Гарда, но если меня скоро не повысят, придётся подумать об отставке.

Её лицо, когда она это говорила, было трагедией в миниатюре. Сон пытался завладеть мной, и мне хотелось, чтобы она свалила, поэтому я сказал:

— Делай что нужно, чтобы получить повышение.

Она посмотрела прямо на меня, и я понял, что мы подошли к главной цели визита.

Она сказала:

— Я очень беспокоюсь об одной проблеме со здоровьем и не знаю, кому рассказать.

Иногда простота — единственный путь, поэтому я сказал:

— Расскажи мне.

Она глубоко вздохнула.

— Я нашла уплотнение в груди. Может быть, это просто ткань, но…

Я не колебался.

— Ты должна провериться.

Она потерялась на мгновение, воображая, кто знает, какие ужасные последствия.

Я настаивал:

— Ридж, пообещай, что запишешься на приём.

Она снова сфокусировалась.

— Ладно, я обещаю, но есть кое-что ещё.

Я ждал. Она спросила:

— Ты знаешь о распятии?

Я кивнул, хотя знал слишком мало.

— Ему было восемнадцать лет, Джон Уиллис. Его прибили к кресту и установили на холме над городской свалкой. Мы думали, может, наркоделка, предупреждение другим, или даже политика. Нет. Он из приличной семьи, должен был начинать колледж, без судимостей.

Она ждала моего ответа.

Я был ошеломлён, потрясён, мне стало дурно. Перед глазами возник Коди, и меня чуть не вырвало. Прошло добрых пять минут, прежде чем я смог выдавить:

— Есть зацепки?

Она взяла себя в руки, сдерживая возбуждение, которое это дело вызывало в ней.

— Ничего — никаких зацепок, не за что взяться, дело в тупике. Но если бы человек мог пролить свет на это, это сделало бы карьеру.

Мне потребовалось мгновение, чтобы понять.

— А, нет, ты хочешь, чтобы я понюхал вокруг. Это ты всегда говоришь мне вылезать из этой грязной игры, что это меня уничтожит.

У неё по крайней мере хватило совести выглядеть пристыжённой, затем она сказала:

— Я не хочу, чтобы ты делал что-то опасное, но у тебя жуткое чутьё на ниточки.

Прежде чем я успел отказаться — а я собирался, — она достала листок бумаги и сказала:

— Вот имя, он жил в Кладдаге, я оставлю здесь. Просто подумай об этом, ладно? Это всё, о чём я прошу, Джек.

Джек.

Она никогда не называла меня по имени. Это была мера её отчаяния.

Когда она уже направлялась к двери, я сказал:

— Выглядишь усталой, отдохни немного.

С сарказмом, на который был способен, ответил: