Поскольку я не прыгнул на возможность, он добавил:

— И хорошо заплатим.

Искушение выдать бедняжка было невероятным.

Я сказал:

— Оставьте это мне, я посмотрю, что можно сделать.

Он выпрямился:

— Огромное спасибо. Это для нас очень много значит.

Он уже уходил, когда я сказал:

— Они ошиблись насчёт того, что вам говорили.

Его лицо просветлело:

— Что у вас острый язык?

— Нет, что у меня доброе сердце.

5

Косоглазый.

Вернувшись в квартиру, я готовился к сиесте. У меня была своя версия этого ритуала: попытаться запихнуть в себя немного еды, половину обезболивающего/транквилизатора и — прощайте, лохи. Натянул длинную футболку с логотипом THE JAMES DEANS, почистил зубы и мельком глянул Sky News. Может, мир стал лучше?

Не стал.

В Нью-Йорке проходил съезд республиканцев. Кристофер Хитченс писал, что борьба будет жёсткой, и я ему верил. Чеченские мятежники захватили школу и угрожали убить триста детей, если не освободят их боевиков. Одну из девочек вытащили в безопасное место, и, клянусь, она была вылитая Серена Мэй. Часть всей этой горы вины и раскаяния — то, что каждая маленькая девочка напоминала мне о ней. Как они могли не напоминать?

Я быстро выключил телевизор, проглотил лекарство и стал ждать, пока оно растворится в крови, бормоча:

— Боже, я знаю, ты меня уже знатно поимел и, наверное, навсегда, но, эй, дай мне небольшую поблажку — никаких снов о ребёнке, иначе, знаешь что? Я снова начну пить.

Ага, угрожать Богу — очень умная идея, типа Ему есть дело. Но какого чёрта.

Добавил на посошок:

— Я же помог священнику, разве это ничего не значит?

Наверное, нет.

Стук в дверь.

— Блядь.

Могу я рискнуть проигнорировать? Сон уже полз по нервам. Снова стук. Я вздохнул, открыл.

Ридж.

В форме, выглядит серьёзно, внушительно.

Я сказал:

— Я заплатил за телевизионную лицензию, офицер.

Она не оценила шутку, но она вообще редко их ценила. Наши отношения обычно были воинственными, агрессивными, и как бы мы ни старались, никогда не могли освободиться друг от друга. До того как подстрелили Коди, мы достигли некоторого подобия теплоты. У неё были отношения, и, казалось, мы могли бы установить что-то вроде дружбы.

Я спас её от очень жестокого сталкера, и я знал, как сильно она это ценила, но она реагировала враждебно на чувство долга, и, Боже, никто не понимал этого лучше меня. Ты помогаешь мне — я чувствую, что обязан, и пока долг не выплачен, мне не по себе, я нервный, и лучше всего я знаю враждебность. Ужасная правда, которую мы оба знали: нам нужно было быть связанными, были связаны, и где-то в этом бардаке мы оба боялись потерять друг друга.

Это всё безумие? Конечно. Или, может, это чисто ирландское.

Я часто думал: если бы только она не была лесбиянкой, могло ли бы между нами что-то быть?

Если бы я не был алкоголиком. Если бы… если бы… если бы.

В те годы мы помогали друг другу больше, чем кто-либо другой. Затем мы достигали плато, близкого к интимности, и один из нас или оба срывались в укрытие. Разве это не разбивает сердце? Оно и разбивало моё, а что касается Ридж, разбитое сердце было написано на её лице, если бы ты мог пробиться сквозь фасад.

Но перестрелка всё изменила. Моя горечь не вернёт ту смутную нить близости, которая у нас была.

Она обвинила:

— Ты только встаёшь?

Её лицо без косметики, выглядит устало.

— Вообще-то, я ложился.

Она театрально посмотрела на часы.

— Половина второго дня.

Мне хотелось хлопнуть дверью перед её носом, крикнуть ах, иди на хрен, но я сказал:

— Ты пришла сказать мне, который час? У меня есть часы.

Она прошла мимо меня и зашагала в гостиную.

Я закрыл дверь, сказал:

— Это не расположит ко мне соседей — к дверям ходят Гарда.

Она огляделась, не найдя ничего, что могло бы улучшить её настроение, поэтому я спросил:

— Хочешь чего? Пива, большую порцию виски?

Подкалываю.

— Я думала, шутки про алкоголизм вряд ли уместны.

Мы стояли, враждебность клубилась вокруг, пока я не спросил:

— Что, ты пришла просто надрать мне яйца? На дорогах всё слишком спокойно?

Ветер как будто вылетел из неё. Она рухнула в кресло, спросила:

— Ты знаешь, как тяжело быть Гарда?

Я хотел заорать: Здравствуйте, я сам был одним из них, но промолчал.