Но драка не состоялась, кузнеца и Каплиных вовремя разняли.

— Ну и ну, вот так прения! — сказал Успенцев. — Между прочим, мороз все усиливается.

Он уже давно постукивал под столом насквозь промерзшими легонькими сапожками; да и всего его проняло сквозь шевиотовый костюм. Попросив Семена вести собрание, Успенцев нырнул в помещение. Там никого не было. Инструктор выхватил из бокового кармана плоский флакон с завинчивающейся пробкой и, оглянувшись, быстро глотнул из горлышка. Потом он обнял горячую печку и начал колотить зубами.

А на собрании делалось все жарче. Гасилин встал, отодвинул стол в дальний угол крыльца, словно он мешал теперь, подтянул и без того высокие голенища сапог, распрямился, прогремел на всю площадь:

— Товарищи, слушайте, я вас спрошу! Когда пастух пьяница и вор, пропадут овцы или нет?

— Сгинут! Волку в зубы попадут!

— Вот пастух вор, — указал Семен на Окулова. — Расчет ему дать или спасибо сказать?

— Расчет! — заголосили слева. — По шее! Коленкой под зад!

Около чана люди молчали.

— Я предлагаю не только расчет, — продолжал пастух, — надо признать работу плохой. А потом — хорошую проверку устроить. Потянуть надо тех, кто за спиной у председателя хочет отсидеться!

— Верно! Под ответ их тащить!

Хрящ видит, как в общей суматохе люди с правой стороны бочком, украдкой перебираются к ограде. Там расступаются, давая место тем, кто перешел. Дерябин прямо-таки пляшет перед крыльцом, подбадривает пастуха:

— Золотой! Орел! Наша берет! Лупи в хвост и в гриву!

Филипп скомандовал братьям Каплиным:

— Х-хорошей работу признать!

Братья громыхнули:

— Хорошей!

— Плохой!

— Хорошей! — дружно крикнула правая сторона.

— Пло-охой! — вразброд залились у ограды вместе с женщинами и надолго заглушили все другие крики.

Зычный голос пастуха снова загудел над площадью:

— Тише там, у чана! Вам меня не перекричать. Я один крикун на весь табун был. Я знаю, кто это там пуще всех старается: Каплины-братья. В восемнадцатом году не таких крикунов унимали. Тем подороже, чем вам, платили. Горек был последний их час. Или и вам того же захотелось?

Братья приготовились было дальше орать, но сзади дедушка Никиша начал испуганно дергать их за оборчатые шубы:

— Хватит! Он вон чем грозит.

Собрание признало работу сельсовета неудовлетворительной.

Время за полдень. Во дворах мычит скотина. Хозяйки с тревогой оглядываются на дома и гумна.

С чана послышался голос Тараканова:

— Есть такое предложение. Поскольку время — к уборке, выборы отложить до завтра.

Дядя Хрящ ответил:

— Шалишь! Вы за ночь всех подобьете.

Но пастух успокоил его:

— Не спорь! Мы ведь тоже ночь спать не будем. Надо закрывать собрание — все равно разойдутся.

С общего согласия выборы перенесли на следующий день.

Вечером у Филиппа Силаева снова собрались званые люди. Но на этот раз Окулова приглашением обошли.

— Т-тряпица мокрая, а не человек, — сердито заикался Филипп. — Ежели его не проведут, и стараться нечего.

Братья Каплины переглядывались, ждали, что еще скажут старшие.

— Ну и затоптать его, как тряпицу, — пробормотал Гафаров об Окулове.

Но Игнатий Тараканов одернул кооператора:

— Вы что там, какие загадочные слова произносите, Али Хусаиныч? Человек — не навоз. Какой бы ни был маленький — его закон охраняет. Я прошу вас при мне никаких загадок нам не задавать.

— Ну, скажи ты! — закричал дед Никиша. — Ты знаешь, как по закону с человеком обходиться.

Настроение у всех невеселое. Уже не грозились, как прошлый раз, не шумели. Ждали, что придумает бывший судейский секретарь.

Игнатий советовал — за Окулова больше не держаться, но и не раздражать его, чтобы не вызвать на какую-нибудь еще более глупую выходку. Проводить в Совет надо пастуха. Сейчас он кричит, но, возможно, голоса у него хватит ненадолго. Сядет на место Окулова, возьмет в руки сельсоветскую печать — почувствует себя начальником. Есть, пить ему захочется послаще, жить — пошире. Не следует раздражать и таких людей, как Авдей Тулупов. Но бакенщикову внучку всеми силами не допускать. Ни водкой, ни гулянками ее не возьмешь.