Анка невольно рассмеялась:

— Дальше ей будет восемнадцать, потом девятнадцать… А сейчас что она еще может добавить? Как родных и не родных братишек и сестренок нянчила? Это мы и сами знаем. Дальше она делом расскажет.

— Я работы не боюсь, — ответила Груня.

— Голосуй! — заторопили комсомольцы.

Но Ванюшка встал, опустил руки по швам, откашлялся:

— Подойди, Груня, к столу. Повторяй за мной, что буду говорить.

Она приблизилась к самой лампе. В желтоватом мерцании лучей ее спокойное лицо, обрамленное русыми пышными волосами, казалось еще чище, светлее.

— Только ты реже говори, не части, — попросила Груня.

И Ванюшка начал, — на остроносом лице его сквозь веснушки заметно проступила бледность, взгляд был устремлен куда-то вдаль:

— Клянусь быть верной дочерью боевого комсомола… Клянусь помогать партии во всякой работе… Также клянусь ненавидеть кулаков и всех врагов Советской власти и до конца бороться с ними… Клянусь выполнять дисциплину ячейки…

Как ни старался Ванюшка говорить раздельно, Груня только успевала повторять: «Клянусь… Клянусь… Клянусь…» По мере того как говорил Ванюшка, а Груня повторяла, Гасилин и Анка, а за ними и остальные начали вставать с мест. Так стояли они, словно солдаты перед знаменем, сосредоточенные, погруженные в себя.

И никто не заметил в эти минуты, как дважды отворилась дверь: вошел Самсон Дерябин, а следом за ним — Евграф Пилясов. Оба остановились у порога и, переглянувшись, сняли шапки. За их спинами стоял Тулупов.

— Клятву дают? — шепотом спросил Евграф.

— Это уж положено, — таким же шепотом знающе ответил Самсон.

— И твоего так принимали?

— Должно быть…

Ванюшка первый увидел вошедших, забеспокоился:

— Граждане, куда?.. Вы же понимаете — идет собрание ячейки.

— Ничего, — сказал пастух, — теперь можно. Сами ведь назначили на десять часов совещание с беднотой…

— А сейчас одиннадцатый, — сообщил дядя Хрящ. — Народу под окошком полсела набралось.

— Зови, пусть заходят!

Голосовали за принятие Груни, когда читальня уже наполнялась народом. Мест на всех не хватило. Одни стояли, другие опустились на корточки, прислонившись к стене. Стол перенесли на сцену. Теперь председательствовал пастух.

— Задача, граждане, будет такая, — начал он. — Работу Совета мы признали неудовлетворительной. Но этого мало. Надо конкретно указать, какие недостатки. И поручить новому составу сельсовета все старые подлости с корнем вырвать. Прямой путь в работе надо наметить. От имени бедноты мы нашу резолюцию предложим завтра собранию…

— Да, уж будет завтра бой! — заметил Хрящ. — Держитесь, братцы, крепче. Друг за дружку держись!

— А как же, — мигая, согласился рыбак. — В этом только и сила. Я бы этого Каплина поленом ощучил, жаль — разняли.

Люди чувствовали себя здесь свободнее, говорили громче, смелее. То и дело раздавались голоса, и Семен еле успевал записывать предложения.

— Устроить Совету новую ревизию!

— Взыскать с Филиппа взимопомощь!

— Сменить писаря! За пустяковую справку дерет и провизией и деньгами!..

— Кооперацию глубже пощупать! — твердил свое Тулупов.

Намечали — за кого завтра надо будет голосовать, за кого не следует. Условились поднимать всем враз, не дожидаться соседа, не оглядываться.

После вторых петухов кузнец Порохин зевнул и сказал:

— Домой, видно, нечего ходить: отсюда прямо и на собрание. Ковать так ковать!

— Раньше, помню, только перед пасхальной заутреней так не спалось, — отозвался дядя Хрящ. И, широко улыбнувшись, добавил: — А ныне торжество вроде еще сильнее…

Утром Федосеич снова пошел было наряжать. Но народ без зова валом валил к Совету. Шли и те, кого не было вчера. Хозяйки убрались еще по-темному и вышли раньше мужчин. Мокродольские махали навстречу сторожу шапками и кричали:

— Воротись! Не наряжай! Ныне, кроме ребятишек, дома никого не осталось!

Шли деловито, озабоченно, словно на работу. Кто-то из женщин даже заметил:

— Идем постать дожинать…

Нагорные собрались позже: хозяйство у них богаче, уборки требуется больше. Даже с первого взгляда было заметно, что группа у чана за ночь растаяла, словно сугроб под первым дождем. У ограды народ стоял густо.

После всех явился Василий Успенцев. Вид у него совсем больной: нос покраснел, глаза слезятся. Одет он в полушубок, снятый с чьего-то плеча, горло укутано красным шарфом. Чихая и кашляя, он оглядел собрание, поморщился, сипло сказал пастуху:

— Вы не поторопились — молодого Силаева исключили?

— Опоздали немного! — вызывающе ответил Семен, уже готовый к новому спору.

— Ладно, ладно, — немощным голосом говорит инструктор. — Вам отвечать, вам и виднее. В конце концов, организация ничего не потеряла: одного исключили, другую приняли… Только — что у вас там за обряд такой?.. Клятва, присяга… Ничего этого в комсомольском уставе нет. Все у вас как-то шиворот-навыворот, по-своему, по-усладовски. Очень жалею, что не мог быть на собрании.