— М-м… — сказал он.

— Чего тебе? — презрительно осведомилась она.

— М-милостивая госпожа, — робко сказал музыкант, — простите меня, дурака непутёвого, пс-с попутал! Спасите мою душеньку распоследний разочек!

— Да что ты хочешь? — прикрикнула Рахель, чтобы прервать его лепет.

— Прошу как родного отца и маму понять, дети малые кушать просили, — забормотал музыкант, таращась на Рахель зрачками узкими, как точки, и воняя страхом. — К-как братик спросит, просто скажите, что дали масочку мне на время, для сохранности, убьёт ведь…

— С-с чего мне это делать? — фыркнула Рахель. — Ты пс-сов лгун и мошенник.

— По гроб жизни должен буду, по гроб жизни, милостивая госпо…! — прошептал музыкант и сник, ссутулился.

— Знакомы, — утвердительно сказал Горын, подходя совсем неслышно.

Зловонная грязь покрывала его от кончиков гривы до кончика хвоста, но в глазах не осталось злости, одна усталость.

— Да, дала ему на хранение мас-ску, когда пошла за черепахой, — зачем-то сказала Рахель.

— Лжёшь.

Правда, грива лежала спокойно. Брат не злился.

Рука заживала медленно, дни тянулись тоже. Рахель молилась Праматери о сохранности мальчика и побеге, но жила в ожидании удобного случая. Смотрела верблюжьи бега и как планируют чёрные крылья дельтапланов с маленькими вёрткими наездниками, её саму до крыльев не допускали. По вечерам вела беседы с Горыном, если тот бывал благодушен, что случалось, когда брата не бросала степная удача, перепадал хабар и пленники, тобиш свежие продукты, и старалась не подвернуться под руку в неудачные дни. Однажды, при сбыте краденого в ведущей угольной копи, Горын нарвался на полицейскую облаву шахтарей, потерял товар и пять бойцов, вернулся на хромом верблюде с пулей в панцире, злой как пс-с. В другой раз паровой караван не взяли — нарвались на плотный заградительный огонь, потеряли нескольких бойцов и отступили, Горын только зубами пощёлкал да лагерь перенёс в другое место, опасаясь облавы. Рахель собирала его шатёр и вещи вместе с грелками, думая, что в суматохе переезда упадёт в траву, зароется и отлежится, но куда там. Грелки с музыкантом поехали в телеге, со скарбом, она сама — на его злом ревучем верблюде. Заработали языками по Степи вербовщики, пришли и стали обучаться новые репти вместо выбывших. Трижды Рахель попадала в грозу, каждый раз воодушевлялась поднятым стихией хаосом, но, словно помня о собственном бегстве с токсичной свалки, пс-сов братец глаз с неё не спускал.

В те дни, когда приезжала Лола Сталеварова, Рахель неприкаянно бродила по лагерю, пока грелки зубоскалили с бойцами, позволяя щупать свои тёплые бока. Личного шатра у неё не было, палатки тоже, к счастью завёлся шерстяной балахон-термуха толщиною с плед, хвала Змее Праматери, нужного размера и почти целый — урвала, пока степняки потрошили скарб «шагнувшего за Край Степи» товарища. В него куталась, пряча кевлар, гипс и золото, подолгу сидела, рассматривая Степь, а мелкий музыкант пристраивался сбоку и брынчал что-то грустное. Он в самом деле был благодарен за ложь, сочувствовал, если не врал, и подкармливал Ра батончиками, которыми имел привычку набивать чехол инструмента. Был он не злой и навечно перепуганный, пределом счастья почитал сытость и отсутствие атаманских пинков. Оставшись в стороне от неусыпного внимания хозяина, он валялся в траве, поглаживал полный живот и напевал песню про брюхо, которому не хочется покоя, и хорошо на свете жить.

Иногда вместе с Лолой приезжала её помощница Ламия, песочного цвета репти в дорогих новых изделиях, но держалась осторонь и, если не было верблюжьих бегов, ждала госпожу мэра в машине. Ра пробовала расспросить её о мальчике, но та ничего не слыхала, либо не желала говорить, а, скорее всего, даже справки не наводила ввиду неясного статуса Рахели.

Была она молчаливой, лишь однажды обронила, что дома у неё в инкубаторе лежит яйцо. Рахель опешила — одно, не кладка? Да, одно, они же не степные дикари, чтобы кладку закапывать и сторожить-высиживать.

— Но как это возможно, зачинать не кладку? — не понимала Ра.

— Зачинается-то кладка, — снисходительно пояснила Ламия, — но развивается одно, для этого есть прививка, разработанная Зинаидой Сталеваровой.

Рахель заметила, что тогда не сильнейший из кладки выживает, но рандомный? Копчанка сухо процедила, что порою и умнейший. Ра задумалась. В её собственной кладке было три яйца, а в кладке Гора, по словам матери, сразу пять. Он оказался самым сильным.

— И как это, с-снести яйцо и с-самой не высиживать?

— А вот так, для этой цели имеется инкубатор с постоянной температурой и влажностью, что развязало руки женщинам репти, мы смогли заниматься своими делами, любимой работой, как я, или хобби. Снесла — и свободна, семейный долг закрыт.

— А ес-сли единственный детёныш умрёт?

— Чего ему умирать, если для этого имеется другая специальная прививка? Я сама такую получила, едва вылупилась и не болела практически, — копчанка с нескрываемым превосходством посмотрела на Рахель сверху вниз, словно не была мелкой, по плечо, подобно прочим.

Рахель только рот и открыла. Сто биений Сердца Мира проживёшь — всего не узнаешь. Пожалуйста: у зажиточных копчан да шахтарей не сильнейший детёныш выживал, а любой, который изначально был один. В Горе всегда делали кладку в несколько яиц, новорожденные ели друг друга — нормальный, естественный процесс, по итогу, в течение суток оставался Игорр или Рахель. Степные репти, простые копчане или кочевники, подкладывали кладку под тлю. Выживало большинство, но разное, и тут включалась детская смертность, оставляя того же единственного малыша в возрасте до года. А богачи прививки, значит, делали, ограничивая рождаемость химически.