— Ешь, милая, а то совсем потонела в городу-то, — двигала старуха внучке полную плошку, посыпая ее мелкими колечками ярко-зеленого лука.

— Жалко, — вздыхала девочка, качнув лохматой русой головой.

— И-и, — всплескивала маленькими коричневыми руками бабка, — да земля сызнова народит, не обидит.

— Ой, бабушка! — В темно-красной блестящей миске белое с зелеными крапинами, тающий пар над ней, прислоненный к краю черный шероховатый квадрат хлеба. — Как красиво! — Но аппетит разгорался и — как вкусно! Ничего вкуснее этого девочка, казалось, еще не едала.

— Баб, я по делам, грядки полить.

— Полну лейку не носи, Аника-воин, да накажи деду, пусть поспешает, картоха-то стынет.

— Ладна-а! — доносился тонкий девчоночий голосок и перестук голых пяток уже откуда-то с лестницы…

Когда приходил розовый вечер, когда все вокруг начинало стихать и светлые сумерки предвещали тихую теплую ночь, на улице раздавался далеко слышный перезвон бубенцов, потом призывное мычание, и от пыльного стада, фыркающего уже под окнами голубого домика, отделялась старая, землистого цвета корова. Она толкала рогами скрипучую калитку и задумчиво шла к своей сараюшке.

— Дед! Опять, старый, корову не сустретил, грядки потопчет. Марш с кровати! — ворчала копошившаяся по хозяйству бабушка.

Дед с внучкой дружно соскальзывали с примятого покрывала, оставляя свои долгие разговоры в теплей ямке высокой перины, и торопливо собирались во двор.

— Уж не ходила бы ты, изгваздаешься, — просил дедушка, отворяя сарай.

Да разве устоишь! Он, низко склоняя седую голову, входил в живую темноту, остро пахнувшую навозом, молоком и увядшей травой, зажигал лампу в металлической сетке-фонаре, а девочка заводила буренку в вычищенное стойло, протягивая к ее просящей морде ломоть хлеба с солью. Тут же на насесте ерошили перья задремавшие было рябые квочки с косоглазым петухом.

Старик враскорячку садился на чурбачок, ставил под корову звонкое эмалированное ведро и, чисто обтерев вымя, ласково приговаривая, начинал вечернюю дойку. Струи звякали о дно и пенились.

— Кабы не Милка, пропали б мы с тобой, внука, ни за понюх табаку… И тебе она кормилица сызмала, и мне без нее дело капут. Мать-то твоя без молока была, Милушка тебя и выкормила, бабка каждый день в город бидончик парного привозила. А мне Милка — первейший дохтор. Когда в желудке болезнь, парное молоко лучше всяких лекарств. Ты жалей ее, не обижай, — говорил дед сидевшей рядышком на корточках девочке и лукаво помигивал выцветшими глазами в мелких морщинках вокруг… — Ну, иди, спробуй парное-луговое.

Девочка двигалась под корову, присасывалась, как теленок, к мягкому вымени, неумело захлебываясь струйкой молока, хранящего странное тепло другого существа. Милка замирала, шумно сопела, фыркала и недоуменно косилась на деда, а он со смехом крутил седым чубом, оглаживая широкой ладонью волны бегущей по коровьему боку дрожи…

К ночи у противоположных стенок тесной комнаты распахивали свое белое нутро две одинаковые кровати с никелированными перекладинами, дужками, шариками на спинках и тюлевыми подзорами по низу. Сбивчиво тикал маятник ходиков, с тихим звоном ударялся о молочное стекло лампы порхнувший в раскрытое окно мохнатый мотылек, его тревожная большая тень металась под потолком.

— Деда, расскажи что-нибудь про парк, — просила девочка, ежась под стеганым одеялом в предчувствии необычного.

Бабушка надевала очки с толстыми стеклами и усаживалась за штопку, склонив ровную ниточку пробора у края стола. Дед стягивал рубаху — в вырезе майки под ключицей глубокой бороздой темнел рубец от вражьего осколка, — вскарабкивался на перину, устраиваясь половчее, и неторопливо начинал:

— Ну что ж, посумерничаем…

Девочка лежала на другой высокой кровати, водила обкусанным ногтем по удивленной печальной русалке, запутавшейся в стеблях диковинных лилий на стенном коврике, и видела все как наяву. Вот бедный путник попал на заговоренное место, где кольцами стоят Белые березы, отсюда ему уже не выбраться, — сколько бы он ни ходил по глухому уголку парка, он непременно выйдет опять к молчаливым Белым березам, — и что же, что с ним потом будет?

— Не приведи господь встренуться с ним, — вздыхает дед, и бабушка, соглашаясь, привычно крестится на висящую в углу вместо иконы «Сикстинскую мадонну» из иллюстрированного журнала.

А в другом конце парка, где от медного красавца Аполлона разбегаются во все стороны Двенадцать дорожек с женскими полуодетыми фигурами, у начала каждой из них, здесь, в этих темных аллеях, обсаженных желтой, пряно пахнущей акацией, обитает неведомый человек: он является в полночь на дорожках и у случайных прохожих просит продать ему черного кота за неразменный рубль. Местные отчаянные пацаны с худым котярой в мешке пошли было выменивать этот рубль, но, увидев в одном из лучей-дорожек чей-то темный силуэт, бросились наутек без оглядки.

Девочка слушала эти истории, и длинноволосая русалка на коврике, казалось ей, тоже оживает по ночам и тщетно пытается распутать стебли лилий вокруг своего чешуйчатого хвоста. Но серые глаза девочки, как она их ни таращила, слипались, и, набегавшись за день, она засыпала без снов, не слыша, как укладывались дедушка и бабушка.

Лето перевалило через невидимую верхушку и покатилось к концу. В окна голубого домика стали залетать кленовые семена с двумя стрекозиными сухими крылышками. Парк отцветал и готовился к осени — с глухим, пока еще редким стуком теряли кряжистые дубы лакированные желуди, в дальних уголках наспела ягода, проклюнулись грибные слои.