На второй день пришло письмо от Наташи с «отчетом о проделанной работе». Зверя знали заранее, и был он слабее того змея, что едва не положил нас всех.

Ребята разобрались уверенно, без потерь. Между строк, скупых и ровных, как все у Наташи, я прочел главное: они сделали это вместе. Не шесть человек рядом, а команда. Наташа писала, что Ян держал поле как влитой, что Яков с Артемом сработали связку, которую мы гоняли до самого моего отъезда, что прошли чисто.

Артем на этой практике тоже взял Круг, так что оставались из нашей компании только я и Катя. Я перечитал письмо дважды и отложил. Пока я тут в одиночку ковырял свои узлы, они там, без меня, наконец срослись. Главное теперь мне было суметь вернуться и влиться в эту компанию.

И шансы на это были, к сожалению, все меньше.

Искра встала. На уровень позднего Сердца она вышла еще в марте, на тридцать пятой позиции, и с тех пор подпитывалась на каждом прорыве, с тридцать шестого по сороковой. Подпитывалась-подпитывалась, но не дотянула.

До пика Сердца ей не хватало совсем немного, того последнего толчка, которого взять было неоткуда. А прорываться на Ядро мне надо было сейчас. До конца весенней практики оставалось десять дней, до конца учебного года — месяц с небольшим, до отъезда в столицу — чуть меньше двух. Сейчас или никогда.

Но прорываться на Ядро с недозревшей Искрой я не мог: на уровне Ядра должны были сойтись все три центра разом, и если Искра дрогнет в этот момент, я в лучшем случае провалю прорыв, а в худшем банально сдохну. Искра должна была встать на пик до того, как я трону Ядро.

План был дурной, но другого я не видел: скормить Искре кусок среднего Камня. Энергии в нем хватило бы с лихвой, чтобы пробить барьер, проблема была в плотности, которая могла мне навредить. С этим я и пришел к Симонову посоветоваться.

Он выслушал, и лицо стало такое, какого я у него еще не видел.

— Нет, — сказал он. — Выбрось из головы. Средний Камень для тебя, на твоем уровне — это не толчок, это удар поленом по тонкому льду. Энергия в нем грубая и злая. Искра не возьмет ее аккуратно, а лопнет, и ты вместе с ней.

— Другого источника нет. Камни малые мне нужны для самого прорыва. Использовать на нем средний, когда я буду максимально сосредоточен на процессе — это вдвойне самоубийство. А значит, искру толкать нечем.

— Есть чем, — сказал он. И замолчал так, что я понял: то, что сейчас скажет, он обдумал давно и решил твердо. — Я отдам тебе часть своего Духа.

Не сразу до меня дошло, о чем он. А когда дошло, мне стало холодно.

— Нет.

Я прекрасно понимал механику работы с Духом. Невозможно было накачать другого человека своим Духом, иначе никто бы не мучился с прорывами и профессора Академии за пару месяцев всех студентов подняли бы на Круги.

Чтобы реально реализовать то, что предлагал Симонов, он должен был не просто влить в мое тело тот Дух, что скапливался в его организме, а перенести часть своей базы — корня его силы. И самым легким последствием была бы серьезная просадка по силе, а еще…

— Послушай, прежде чем отказываться. — Он говорил спокойно, как говорил всегда, когда объяснял практику. — Ты примешь его, выжжешь белым пламенем все мое и вольешь в Искру уже чистым, своим. Этого хватит, чтобы поднять ее на пик. С запасом. Я потеряю часть силы — да. Но не более того. У нас слишком большая разница в силе, чтобы, поднимая тебя, я лишился слишком многого.

— Все равно нет, — сказал я и встал. — Думаете, я не понимаю, что потерей части базы вы сократите свою жизнь?

Симонов смотрел на меня снизу вверх, со своего табурета, большой, тяжелый и спокойный. И в спокойствии этом было что-то, чего я не мог перешибить.

— Сядь, — сказал он. — Сядь и слушай не перебивая.

Я послушался.

— Мне полтора века, Саша, я дальше не прорвусь. Я свое отжил и отбоялся, я уже не тот, кто рвется вверх, а тот, кто пишет на подоконнике свою книжечку и ходит за селедкой. Вся та сила, которую держу в себе, мне ни к чему. Я с ней в нору забился и сижу, и так и помру в норе. И сила помрет со мной, никому не послужив. А у тебя впереди дорога, какой у меня даже в теории не могло быть. Ты молодой, ты идешь вверх, и тебе этой силы не хватает всего на один шаг. Так позволь мне сделать этот шаг за тебя. Позволь старику отдать то, что ему все равно некуда деть. Это не жертва. Это я свое наконец пускаю в дело. Понимаешь разницу?

Я молчал. Возразить было что, но я смотрел в его старое спокойное лицо и понимал: любое мое возражение он отведет, потому что уже все решил. Разумеется, он не смог бы меня заставить. Но я понимал еще, что отказом не пощажу его, а обижу: отниму то единственное, чем он еще мог распорядиться по своей воле.

А еще думал о словах про нору. Большую часть жизни человек прятался, бежал, лишь бы уцелеть, и вся его огромная сила за эти полтора века не сделала ровным счетом ничего. Он держал ее в себе, как скупец держит золото в подполе, не тратя и не радуясь. И вот ему выпало наконец разжать кулак, по своей воле вложив это золото в того, в кого он верил.