— Позволь мне так поступить, — сказал он тихо.

— Хорошо, — сказал я, а горло перехватило.

Делать решили сразу, тянуть было незачем. Я снял рубаху и сел на табурет посреди комнаты. Симонов зашел за спину и положил мне на лопатки ладони — сухие и тяжелые, знакомые. Только в этот раз он не считывал, а отдавал.

Его Дух пошел в меня широким ровным потоком, настоянным за полтора века. Входил под кожу, разливался, и был он чужой — насквозь чужой, пропитанный самим Симоновым, его силой, долгой жизнью и природой, которую тело мое распознавало как не свою и норовило оттолкнуть.

В этом Духе было что-то от самого старика: та же ровность, та же тяжелая основательность, то же терпение. Я будто на миг прикоснулся к тому, чем он был внутри, к настоящему Симонову, какого он не показывал никому.

И этого настоящего Симонова мне предстояло сейчас выжечь дотла, чтобы взять его силу себе. Внутри дрогнуло от одной этой мысли, и я заставил себя не думать, а делать.

Поднял белое пламя тихо, не выпуская наружу ни искры, и повел этим пламенем по чужому Духу, выжигая из него все чужое, всю его метку. Дух очищался, делался чистой силой без лица, и эту чистую силу я вел дальше — в грудь, к искре.

Искра приняла ее жадно, как пересохшая земля принимает воду, вспыхнула и налилась. Я почувствовал, как она идет вверх, легко, без малейших усилий делая тот последний шаг, которого ей не хватало два месяца. Пик Сердца. Искра встала на пик.

Симонов отнял руки, и я обернулся. Он осел на свой табурет, разом постаревший, серый, и его огромные руки тяжело лежали на коленях.

В духовном зрении то ровное и плотное, что я столько раз тянулся прочесть и не мог, стало тоньше, реже. Он улыбнулся мне через силу, одними уголками рта.

— Иди, — сказал он. — Иди к себе и прорывайся. Я тебе там не помощник, только мешать буду. А я лягу… отдохну.

Я так и сделал. Все малые Камни, что у меня оставались, проглотил разом, всю горсть. Чужой Дух растекся по телу, добавился к моему, и я начал.

Ядро шло первым. Брюшное. Сорок позиций, сорок узлов, которые я набивал Духом два месяца и до того всю зиму, надо было теперь не наполнять, а опустошать: стянуть весь рассеянный по телу Дух в одну точку, в центр живота, слой за слоем.

Это была работа наоборот, против всего, к чему я привык за эти почти три года. Я учился разводить Дух по телу, вести его в самые дальние закоулки, пропитывать каждую жилу, и все мое умение, все навыки были заточены на это.

Обратному тело сопротивлялось изо всех сил, а я ломал собственный навык через колено. Тянул Дух, сматывал его, как сматывают размотанную нить в один тугой клубок: слой за слоем, виток за витком. А в животе медленно росла плотная горячая точка.

Где-то на середине стало совсем плохо. Тело, из которого уходил Дух, делалось пустым, гулким, и был миг, когда показалось, что я не собираю, а разрушаю, что своими руками уничтожаю то, что строил месяцами, и останусь ни с чем, с пустой оболочкой.

Я остановился. Руки тряслись, по спине тек холодный пот, и тело кричало мне, что делаю что-то непоправимое, разбираю по кирпичику дом, который строил с таким тщанием и заботой. Это был обман чувств, я знал, но знать и не верить телу — две разные вещи.

Переждал этот холод, заставил себя дышать ровно и напомнил себе то, что втолковывал Симонов: позиции остаются. Они никуда не денутся, тело не потеряет пропитки, просто резерв из них сливается для формирования Ядра. Я не разрушаю, а строю нечто новое.

И когда я в это наконец поверил, а руки перестали трястись, я продолжил. Точка в животе наливалась, тяжелела, делалась плотной, как маленькое солнце, и в какой-то миг сомкнулась сама на себе и загорелась ровным жаром. Ядро. Брюшной центр встал. Но это было самое простое.

Вторым пошел Дух Зверя. Голова. Его тоже надо было собрать в точку и провести на новую стадию — аналог уровня Камня. Я начал сжимать его, прессовать и в какой-то момент всерьез подумал, что у меня в мозгу образуется твердый Камень, как бывает на этой стадии у Зверей.

Камня не вышло, конечно. Я все-таки был человеком. Вместо физического камня в голове сгустился ком чистой энергии — плотный и горячий, тугой и невероятно яркий. И в тот миг, как он сомкнулся, зрение кардинально переменилось.

Я и так видел Дух благодаря своему Дару, видел чужую и свою силу, ее плотность, ее границы. А теперь, даже лежа с закрытыми глазами, вдруг увидел иначе, глубже на целый порядок: всю структуру Духа в деталях, ее токи, узлы и швы, тонкие линии, по которым сила течет и в которых застревает. Все то, что раньше угадывал на ощупь, теперь стояло передо мной ясно, как чертеж под лампой.