“Значит, не все здесь змеи, — подумал Гилберт. — Есть и те, кто готов помочь. Но почему сама Элиана не сопротивляется? Раньше она не позволяла себя обижать…”

После обеда он вызвался отнести овёс в дальнее стойло — путь лежал мимо служебных помещений.

Когда он проходил мимо коридора, где обычно работала Элиана, то услышал обрывок разговора:

— …не забывай своё место, — шипела Матильда. — Ты здесь никто! Ещё раз увижу, что лорд Виктор с тобой разговаривает, будешь драить котлы на кухне до посинения!

— Я стараюсь, госпожа, — тихо ответила Элиана. — Простите, если что не так…

— “Стараешься”? — Матильда понизила голос, но Гилберт всё равно расслышал. — Думаешь, я не вижу, как ты ему улыбаешься? Держись подальше, если не хочешь неприятностей.

Гилберт сжал кулаки, но заставил себя идти дальше. Пока рано. Нужно дождаться подходящего момента. В голове уже складывались первые наброски плана: найти способ поговорить с Элианой наедине, разузнать, кто ещё в замке ей сочувствует, выяснить, что за игру ведёт лорд Виктор…

Вечером, когда первые звёзды появились на небе, он сидел на сене в конюшне, глядя на закат. Алые полосы на горизонте напоминали кровь, а длинные тени от башен казались зловещими. В голове складывался план.

“Я здесь не случайно, — думал он. — И я не уйду, пока не удостоверюсь, что с ней всё в порядке. А если кто-то пытается её обидеть… что ж, у меня есть свои способы напомнить им, что добро всегда сильнее страха и жестокости”.

Он достал из-за пазухи маленький медальон на цепочке — внутри был портрет Элианы, сделанный ещё в деревне. Художник поймал её в тот момент, когда она смеялась, запрокинув голову, а ветер развевал её волосы.

Проведя пальцем по изображению, Гилберт тихо прошептал:

— Держись, Элиана. Я рядом. Я не дам тебя в обиду. Помнишь, что ты говорила в тот день у реки? “Если будет трудно — найди меня”. Вот я и нашёл.

Затем спрятал медальон и поднялся. Пора было готовиться к ночи — завтра предстояло узнать ещё больше. Он прислушался к звукам замка: где-то вдалеке смеялись слуги, скрипели ставни, фыркали лошади.

Гилберт закрыл глаза, пытаясь упорядочить мысли. Где-то вдалеке, за стенами конюшни, послышались шаги. Он замер, прислушиваясь. Шаги прошли мимо. Замок засыпал. Где-то в другой его части, под самой крышей, другая душа тоже готовилась встретить ночь — но не в тревоге, а с новой надеждой.

***

Поздним вечером, когда замок постепенно погружался в сон, Элиана наконец добралась до своей комнаты — недалеко от покоев самого лорда Виктора, так как она его личная служанка. Устало опустившись на кровать, она заметила на подушке небольшой свёрток, перевязанный тонкой льняной ниткой. Сердце дрогнуло: узел был завязан так, как умела только Анна.

Дрожащими пальцами Элиана развязала бантик и развернула плотную бумагу. Внутри лежали два письма и что-то плоское, завёрнутое в ткань. В уголке свёртка она заметила знакомый мазок красной восковой печати с оттиском дубового листа — так запечатывала письма Маргарет.

Рядом лежала короткая записка от деревенского гонца:

“Передаю в целости, как просили. Ответ на ваше послание благополучно доставлен в деревню неделю назад”.

Элиана замерла, вглядываясь в слова. Две недели… Значит, Анна получила её письмо, прочла эти сбивчивые строки, полные тоски и осторожной надежды. И не просто прочла — ответила. Сердце забилось чаще. Впервые за долгое время она почувствовала, что не одна. Что где-то есть место, где её ждут.

Первое письмо было от Анны. Почерк подруги — аккуратный, с лёгким наклоном вправо — заставил глаза защипать от подступивших слёз ещё до того, как Элиана начала читать.

В самом начале, перед основным текстом, Анна приписала:

“Получила твоё письмо, и сердце моё сжалось. Как же ты сумела сохранить столько света в такой тьме? Читала твои строки и видела, как ты стараешься не пугать нас, но я всё чувствую… Дорогая Элиана! Пишу тебе, а сама всё оглядываюсь — кажется, вот-вот ты выйдешь из-за угла с корзинкой ягод, как в тот летний день.

Помнишь? Мы тогда смеялись, что из этих ягод выйдет самый вкусный пирог в деревне, а Томас стащил горсть и тут же весь перепачкался. Отец Бернард говорит, что ты держишь себя достойно — он видел тебя во сне, стоящей на лугу среди цветов, а вокруг летают бабочки. Он говорит, это добрый знак. У нас всё по-старому: Лиззи вышла замуж за кузнеца, теперь они строят новый дом у реки. Вчера я шла мимо вашего старого огорода — там, где ты сажала те редкие цветы, которые привёз твой отец из дальних земель, — и увидела, что они всё ещё цветут. Алые, как твои любимые ленты.

Не сдавайся, Элиана. Помни, что ты не одна.

Мы все думаем о тебе каждый день, молимся и ждём. И я верю — наступит день, когда ты снова будешь гулять с нами по тропинкам, где растёт тимьян и зверобой.

Твоя Анна”.

Элиана перечитывала строки снова и снова, и слёзы капали на бумагу, размывая чернила. Она закрыла глаза, и перед ней всплыли картины: смех Анны, запах свежескошенного сена, тепло солнца на плечах, шелест листьев старого дуба у колодца… Впервые за долгое время она почувствовала, что не одинока. Осторожно отложив письмо, Элиана развернула второй свёрток. Внутри оказался детский рисунок углём на грубой бумаге и сложенный вдвое листок с неровными строчками. На рисунке была изображена высокая девушка с длинными волосами, стоящая на холме.