— Посмотрим, — ледяным тоном ответила Янтарная Леди и посмотрела очень неприятно.

Была в её взгляде надежда, расчёт, насмешка и жалость. Всё сразу. Натан поёжился. Сотрудник, лежащий навзничь, вдруг вскочил и оказался норвежским биологом Юханом. Лицо его было красным и опухшим, покрытым крапивницей. Это опухшее лицо Юхан яростно чесал.

— Опять аллергия? — сурово спросила шефиня. — Иди в резиденцию, в медкапсулу, не хватало нам анафилактического шока.

— Не снимайте меня с проекта, я лоратадина попью, — умоляюще сказал опухший Юхан. — Я гормоны принимать буду, оставьте хотя бы губок кормить…

Его не оставили, больше Натан не встречал аллергичного Юхана ни в столовой, ни в резиденции, куда все ходили мыться. Увольнение норвежца не обсуждали, каждый думал — хорошо, что не меня.

Вскоре Натана поставили на его место, он с головой нырнул в мир дивный и странный, мир тайн и чудес, где гнездились все загадки, роились все ответы. Порой ему казалось, что уснул глубоким сказочным сном в иной реальности.

И, как во всяком волшебном сне, в нём жили чудовища.

«Интересно, что на обед дадут?» — думал Вован. Вчера обед был хорош, хлеб только напекли, а густой гороховый суп с жирной синтезированной свининой, разваренный в кашу и взбитый миксером, был ароматный и вкусный. А вот завтрак случился дерьмовым — яичная запеканка опять подгорела, что-то испортилось в настройках гигантской электрической сковороды на пищеблоке, и запеканка всякий раз обугливалась снизу, оставаясь сырой внутри и сверху, тем временем яичного порошка завезли немеряно.

— И так сожрёте, — говорил повар Азамат в ответ на возмущение отбывающих наказание мужчин.

Вован с неизменным отвращением глотал слизкие куски полусырой и горелой яичной смеси, обильно поливая их кетчупом хоть для какого-то вкуса. Горчица бы лучше подошла, но её у зеков отняли, когда случилась массовая драчка и кто-то выдавил тюбик в морду вохровца.

Экскаваторщик по жизни, сотрудник дорожно-строительной фирмы, муж и отец, в лагерь Вован попал за убийство тестя. Сидели на святках, выпивали, тесть всё цеплялся за политику, хотя говорено и ругано ранее было немало, никто ни в чём не убедился. Сперва Вован отмораживался, зная, что закончится ссорой, но потом втянулся и стали сраться, перешли на мат, старый хрыч схватил за горло бутылку и разбил её о стену, а Вован схватил со стола жирный от торта длинный нож и пырнул в живот папашу жёнушки. Попал в аорту. Сам ментов и вызвал, пока жена, тёща и обе дочери голосили, визжали и выли.

Жена, разумеется, сразу с ним развелась. Ни слова ему больше не сказала, не давала говорить с детьми, и на лагерь, в тюремную гостиницу, никто к нему не приезжал, хотя к другим семейным зекам, бывало, являлись жёны с сумками домашней снеди и собственным сладким телом. Иногда лихие любовницы и случайные человеческие самки, охотницы за левым янтарём, приезжали расписаться и узаконить отношения с каким-то счастливчиком, а уж зеки ныкали во рту или в ботинке небольшой негранёный камешек, чтоб порадовать зазнобу. У Вована в миру даже любовницы не было, никто не навещал его через запертую на десяток решёток нулевую точку.

Получил он срок, приехал на лагерь — а в карьере стоит родной брат его Оззика, экскаватор Мицубиси, за рулём которого Вован дороги и ложил, и клал. Он обрадовался Оззику, как родному, и теперь копал, расширяя, карьер. Хоть какая-то иллюзия прежней жизни.

Дорывались обычно до мраморной стены, чистили её от левых пород, откалывали большой кусок и поднимали краном. Взрывчатку не использовали, чтоб не повредить камень. А под ней жильный мрамор шёл вперемешку с глиной и левыми породами, одной из левых пород, а-ха-хах, янтарь и был. Потом глину с мелкими камнями и песком, вывернутую ковшом, зеки увозили на тачках в сторону, там мыли из помпы, янтарь выбирали и сдавали.

— Обед! — крикнул бригадир по внутренней связи, махнул рукой пару раз, чтоб зекам в размывке было видно, и Вован заглушил экскаватор, виртуозно, как только он умел, приподняв ковш.

Он выбрался из кабины, оглянулся на Оззика, попутно расстёгивая каску, и вдруг притормозил, не торопясь к полевой лагерной кухне.

Последним рывком ковш подцепил глыбу камня, да на поверхность и вывернул. Сколотый правый бок в лучах полуденного солнца отблескивал золотом, светился медовой прозрачностью, манил искрами неведомых глубин, и челюсть у Вована отвисла — он в жизни не видал такой янтарной махины. Дрожа и потея, он приблизился и как баран уставился на прозрачные переливы застывшего в смоле огня и солнечного света. За годы отсидки он всякого янтаря повидал, но такого светящегося — нет. И там, внутри, что-то было. Какая-то фигура, замершая в вечном смоляном сне. Огромный древний богомол, вздернув лапки, увяз в смоле, да так и сохранился.

Вован присел на корточки и ладонью огладил глыбу, как любимую бабу, очищая от мусора. Глыба была округлой и уже шлифованной, словно волны катали её много лет, как леденец во рту, пока не погребли в илистом дне давно умершего моря. Гладкая и славная вся, кроме места скола. Открошенный кусок лежал тут же, поблескивая влагой, рука сама по себе потянулась к нему, схватила тонкий мокрый скол поменьше кофейного блюдца и сунула у карман спецовки. От этого простого действия радость и чувство победы переполнили Вована до краёв, и он закричал дурным голосом: