Одним бездумным взмахом Люстина ударила Драйстана ладонью по лицу, отчего его голова откинулась в сторону. Красная отметина вспыхнула там, где ее ладонь коснулась его плоти, но она не стала извиняться за это. Не после таких резких и безжалостных слов о ее матери.

Его губы растянулись в оскале, и он дернулся к ней, подняв руку, словно для ответной пощечины. Вместо этого он взял себя в руки.

– Ты пожалеешь об этом.

Он схватил ее за запястье и потащил через заднюю дверь на кухню и в другую, изысканно украшенную комнату, где епископ Венейбл стоял с лордом Прецепсией и двумя другими мужчинами, которых она не узнала.

– Я нашел ее, ваше превосходительство. Бродит по лесам с молодым лордом Ван Круа.

Горящие враждебностью глаза уставились на Люстину, которая стояла, как пленница, зажатая в непреклонной хватке Драйстана.

– Это правда?

Только соблюдая формальности и демонстрируя порядочность со своей стороны, епископ удосужился спросить вместо того, чтобы прямо обвинять ее. Он не хотел знать правду, и именно поэтому Люстина без колебаний ответила

– Да .

В конце концов, он, несомненно, накажет ее, независимо от ее ответа.

– Подожди меня в экипаже , - сказал он сквозь стиснутые зубы.

– Я провожу ее до экипажа .

Драйстан дернул ее вперед, как будто у него были на это какие-то полномочия, и когда она отдернула руку, он усилил хватку. Синяки от его пальцев, впивающихся в ее кожу, сказали Лустине, что он был в ярости.

– Почему ты... делаешь это!

Люстина уперлась пятками в твердую землю и потянула в тщетном сопротивлении, когда Драйстан потащил ее за собой. Когда он не потрудился ответить, она в отчаянии стиснула зубы.

– Ты с епископом! Я видела тебя на прошлой неделе во время мессы. Вы вошли в комнату в подземелье.

Наконец он резко остановился и повернулся к ней. Что-то мелькнуло в его глазах, как змеи, что заставило ее отступить назад.

– Ты хоть представляешь, насколько ты глупа? У тебя есть какие-нибудь идеи, кто такой барон на самом деле?

Обдумывая вопросы, она уставилась на него в ответ.

– Он - отродье самого дьявола .

Смех подступил к ее горлу, и прежде чем Люстина смогла остановить себя, он вырвался тихим смешком, и она прикрыла рот рукой, чтобы сдержать его.

Брови Драйстана нахмурились.

– Я серьезно! Это не повод для смеха, Люстина! Он - зло во плоти!

Она наклонилась вперед, смеясь еще громче, не в силах сдержать свое веселье.

– Смейся. И когда он навечно отправит твою душу в царство ада, возможно, ты пожалеешь, что не послушала меня.

У нее вырвался непривлекательный вопль, смех был таким сильным, что вызвал слезы.

– Ты ... понятия не имеешь … какое полное ... безумие звучит от тебя!

Из нее снова полился смех, пока ее лицо не загорелось, а горло не охрипло.

– Он способен на то, чего физически не может сделать ни один человек. Скажи мне, что ты не была свидетелем этого, и ты лжешь. Он - опасное отклонение, которое должно быть уничтожено .

– Возможно, это ты и есть отклонение, с твоими разговорами об уничтожении другого человеческого существа .

– Он не человек .

– И ты тоже. Какой хороший человек настолько самоправеден, чтобы судить другого? Это не по-человечески. Это чудовищно! Больше, чем отродье, о котором ты говоришь. Ты пытаешь его. Я это слышала. Вы с епископом пытаете его в этой камере. Если ваш бог так милостив и справедлив, как вы говорите, то именно вы должны понести наказание!

Его ладонь врезалась ей в горло с силой, которая выбила последний глоток воздуха из ее легких.

– Защищай его, если хочешь, Люстина, но он никогда не найдет счастья с тобой .

Люстина лежала на животе. Раны на ее спине, где она страдала от ударов плетью, горели, как пламя, на ее коже. Пока Пенташ Мария смазывала особенно глубокий порез, Люстина закрыла глаза, молясь, чтобы боль утихла.

Слезы текли по ее виску, и пока пенташ обрабатывала ее раны, она лежала, размышляя о том, насколько жестокой была судьба в тот день в лесу, когда она впервые увидела барона, впервые почувствовала, как опасные щупальца неизвестности обвивают ее любопытство.

Епископ назвал бы такую встречу испытанием ее добродетели перед лицом искушения.

Для Люстины это было пробуждением. Проклятое раскрытие правды, которая слишком долго лежала погребенной в ее сердце.

Осознание того, что независимо от того, насколько добродетельной она старалась быть, церковь никогда не сочтет ее достойной искупления.

Ибо, если барон мог быть наказан за свое существование, на что надеялась дочь осужденной ведьмы?

Щелкнула дверь. Последовали тяжелые шаги, прерываемые постукиванием посоха между каждым шагом, несомненно, производимым посохом епископа Венейбла, и предупредили ее о том, кто вошел в комнату. Ужас опустился глубоко в ее желудок.