Оправдываться я не собирался. Пусть куратор сам решает, отвечать на это или нет. Я смотрел в кружку и ждал. Дело было не в критериях и не в Борисе, и оба мы это знали, но настоящую причину Федя называть не стал, а я тем более.

Селезнев, однако, молчал. Он спокойно смотрел на Федю поверх очков, будто ждал, не добавит ли тот еще чего-нибудь. Так что ответить решил Виктор.

Он поставил кружку на стол. Не резко, но звук вышел отчетливый, и Федя повернулся к нему.

— Ты называешь Бориса слабым, — сказал Виктор ровно. — Может быть. Только я сильно сомневаюсь, что ты смог бы побить его, не будучи Кругом. К тому же ты сам знаешь, чем кончилась та встреча в переулке. — Он сделал короткую паузу. — И ты уже один раз лично проверил Сашу. Напомнить, чем кончилось?

Федя не ответил.

— Михаил Аркадьевич не зовет за этот стол случайно — ни тебя, ни его, — продолжил Виктор. — Если ты в этом сомневаешься, то вопрос в первую очередь к тебе, а не к Саше и не к нашему куратору. А если у тебя что-то есть лично к Саше, то он сидит вон там, через стол. Спрашивай у него, не у Михаила Аркадьевича. — Он помолчал. — И веди себя достойно места, на которое тебя позвали.

Федя смотрел на Виктора. Желваки на скулах ходили, но возразить было нечего: все, что сказал Виктор, в целом было правильно. Он перевел взгляд на меня всего на секунду, первый раз за вечер прямо, и я выдержал его, ничего не добавляя.

В этом взгляде не было ничего от разговора про критерии и места, только старая глухая обида. Потом он отвернулся и взял кружку.

Селезнев сделал глоток, поставил чашку на блюдце.

— Продолжим, — сказал он просто.

И мы продолжили.

Дальше пошло как всегда. Сушек на блюдце поубавилось, чай в чайнике остыл. За стеной кто-то прошел по коридору и хлопнул дальней дверью. К концу часа Федя отмяк настолько, что один раз коротко ответил по делу, и Селезнев принял это, не отрываясь от папки.

Расходились в десятом часу. Брошь я снял еще в коридоре, сунув в карман, и золотое крыло легло рядом с ключом от комнаты. На улице было по-октябрьски холодно и сухо, в небе стояла половина луны, и где-то за корпусом дежурный с фонарем обходил двор, поскрипывая по гравию.

Виктор вышел вместе со мной, и какое-то время мы шли молча мимо темных окон преподавательского корпуса.

Я шел и ловил себя на мысли о том, что весь вечер за меня говорил кто-то другой, а я молчал, и что место с краю стола я занял сам, никто меня туда не сажал.

В Орлы я пришел не за тем, чтобы стать здесь своим. Я пришел за стеной, которую обещал Селезнев, и стена эта вполне стоила того, чтобы раз в несколько недель пить перестоявший чай и слушать, как Федя точит на меня зуб. За ней спокойно жили мильские ребята и Аня в деревне, и все прочие, кого мечом от бумаги не закроешь. Свой я среди них или нет — дело десятое.

Виктор так и не объяснил, зачем встрял, а я не стал спрашивать. За ним не водилось привычки делать что-то напоказ, и если он сказал то, что сказал, значит, считал, что так правильно, а разбирать вслух чужую правоту нам обоим было лень. В общежитии у лестницы он остановился.

— Тренировка в четверг, как обычно? — спросил он.

— Как обычно.

Он кивнул и пошел к себе. Я постоял секунду, глядя ему вслед, потом повернул в свой коридор. Пальцы нашли ключ в кармане на ощупь и достали, когда я подошел к своей двери.

Орлы были не единственными, с кем мне предстояло встретиться. Прошел месяц, а я так и не ушел с двадцать седьмой позиции, занимаясь боями. Так что следующие выходные нужно потратить на прорыв, а потом сходить к Симонову за следующей частью тела для накачки.

. Экипаж ехал по улицам, я сидел у окна и смотрел, как Вязьма меняется по дороге. Сперва шли чистые фасады центра, потом дома мельчали, фонари редели, под колесами вместо ровной брусчатки пошел местами откровенно разбитый булыжник, и к концу пути за окном тянулись дома из серого камня с темными подворотнями и бельем на веревках между балконами.

Я постучал в его дверь. Там стало тихо, потом скрипнул глазок, лязгнул засов, второй, третий. Дверь открылась.

Симонов стоял на пороге в ярко-синих вязаных носках. Носки были новые, это бросалось в глаза сразу, и один из них он, кажется, доделывал буквально только что, потому что на полу за его спиной я заметил клубок той же синей шерсти и две спицы.

Передо мной стоял высокий старик с огромными руками и плечами шириной в дверь, и эти домашние синие носки на нем смотрелись так, будто принадлежали кому-то другому вместе с ногами. Но я давно перестал удивляться тому, что в этом человеке уживалось.

Он молча отступил, пропуская меня, и, едва я вошел, выглянул в коридор, посмотрев влево и вправо, только потом закрыл дверь и задвинул все три засова. Паранойя его меня тоже давно не смущала.

Каждый раз, входя сюда, я по привычке тянулся к нему духовным зрением и каждый раз натыкался на пустоту. Старик стоял передо мной, и я знал, что силы в нем больше, чем почти во всех, кого доводилось встречать, но снаружи он читался как обычный дед, которому впору сидеть с самоваром на даче.