Словно желая заглушить, развеять Яшкин голос, с востока дунул прохладный ветерок. И там же, в восточной стороне, небо начало розоветь, заливаться румянцем.

Солнце еще не разгулялось. На спокойной гладкой реке играют огненные зайцы. На берегу холодок; пахнет мокрыми травами и еще чем-то свежим, вроде бы чуть солоноватым, и не поймешь чем, а волгарь сразу скажет: «Волжской водой пахнет».

Дед Назар только что вернулся с ловли, выбрал солнечный бугорок, уселся на самодельной лавочке и перебирает большие удочки на шашковых снастях. Он точит удочки напильником, обирает с них речную траву, рядами развешивает снасти, бормочет:

— Охальник судак — удочку разогнул, а сам ушел. Попадешься, не нынче-завтра попадешься! Уж я тебя не помилую — по четырнадцати копеек за фунт буду просить, дешевле двенадцати ни за что не отдам. У меня на тебя давно руки чешутся…

Тихо кругом. Только слышится мерное глубокое дыхание Волги, и при каждом вздохе реки сдержанный гул льется по обрывистому, каменистому берегу.

Высоко подоткнув юбку, Анка бродит по стежке около самой воды, собирает в подол щепки, палки, принесенные волной и выброшенные на берег, — дровишки высохнут и пойдут на костер.

Назар украдкой смотрит на внучку и в певучий свой говорок громко вставляет:

— Повадился к нам Яшка, почти каждый божий день повадился. Ума не приложу, — чем его здесь прикормили? Парень красивый и добер, зря добер, черви козыри! Правда, болтлив, жуликоват и выпить — других поучит. Отец у него в большом достатке. В этом хорошего тоже мало: коли богатый к бедному в гости зачастил, значит, больно добр богатый человек либо жулик… А богатые добрыми очень редко бывают…

Склонив голову набок, он чиркает по удочкам напильником и продолжает:

— Однако ежели будем полагать, что этому человеку жена удастся строгая, умная, то и воровать он разучится, и пить бросит, и богачество ему не дорого будет. Так ли я говорю, Анка? Или, может, я вру? Тогда ты мне прямо так и скажи: старый черт, врешь!..

Краешком уха Анка слушает дедовы намеки и напевает:

— Эй, внука, — хмурится старик, — родной дед с тобой хочет про сурьезное дело говорить, а ты что ему?..

— Какой ты дед! — смеется Анка. — Это у других путные деды бывают, а ты просто старый пенек.

Назар свирепеет, ревет на всю Волгу:

— Ты что ж парня изводишь?! Ты что его, черви козыри, как водоверть щепку, крутишь?! Не по сердцу — прямо скажи, чтоб глаза не мозолил. По сердцу — опять крутить нечего. А ты и меня и его изводишь. Хорошие люди этим не занимаются. Мне тебя не заказано учить.

Анка всплескивает руками:

— Батюшки мои, какие страсти! Сейчас с головой в воду полезу, на весь свет каяться буду…

Вдруг она темнеет лицом, подходит к пепелищу, где обычно разводят костер, вытряхивает из подола щепки и громко кричит деду:

— Ты чего в чужих делах путаешься?! Я что, дурее тебя, да? Я не знаю, что делаю, да? Кто меня лучше знает, я или ты? Понял?

— Ась?.. ась?.. Ничего не слышу, — хнычет старик, — уши воском залило. Не кричи ты так громко. Ну — девка! Совсем оглушила…

Анка подобрела так же быстро, как вспыхнула. Подошла к деду сзади, крепко обняла за шею, положила ему на плечо голову:

— Ничего ты не понимаешь, дедун. Сколько лет прожил — и ничего понять не можешь… Ты слушай… Я его и себя пытаю, понял? Вдруг он мне роднее себя, роднее тебя? Понял? Молчи, говорю!

Назар отчаянно крутит головой:

— Воробьиного шороха не слышу. Не слышу и молчу… Как это так — роднее тебя и себя? Не бывает такого…

Солнце обошлось; лучи отвесно падают в воду, шарят что-то на дне Волги. Низко над водой шумными, беспокойными оравами мечутся острокрылые чайки, ловят солнечные блики.

Вдруг Анка отшатнулась от деда, побледнела:

— Гляди-ка, что это там, вроде собака плывет?

Дед из-под руки всматривается в речную даль:

— И впрямь собака. Редедя плывет. Уж не с Яшкой ли что случилось?

Анка срывается с места, бежит к реке, заходит по колена в воду, подсвистывает собаку, машет руками.

Да, Редедя плывет. У него видны из воды широкие уши, поставленные торчком, да большая белая голова. Пес, не мигая, смотрит в одну точку огромными расширенными глазами и напряженно работает лапами. Потом, выбравшись на берег, шумно отряхивается и с радостным лаем бросается на грудь к Анке. За ошейником у Редеди белеет бумажка.