— Вот т-только здесь, на пустом острове, и потолковать, душу отвести…

Он достал из кармана поддевки клетчатый платок, вытер вспотевшее лицо.

— Вывелись умные ц-цари, Яшка. Напоследок пошли дурак на дураке — ни воевать, ни торговать. Р-рыхлые, как трухлявые грибы. Св-вященству бы, что ли, власть в руки дали. Да и попы теперь разбрелись, как тараканы: тут тебе живая церковь, тут м-мертвая. Не знаешь, какому пню молиться. Ин-ной раз проснусь ночью и думаю: в мусульманство бы перейти…

— С чего это?

— Оп-пять все с той же хорошей жизни…

Филипп помолчал, раздумчиво ковыряя палочкой песок. Вдруг вскинул голову, уставился куда-то вдаль левым зрячим глазом.

— Короля бы нам какого на заграничный манер или п-през-зидента не из православных, — с трудом выговорил он. — Чтоб в торговле понимал, в земле, в фабричном р-ремесле.

— Уж не сам ли в президенты метишь — от своей веры бежишь? — с прежней насмешкой поинтересовался Яшка.

Его все больше злят жалобы отца, — то хнычет, то в ярость впадает, а путем не подскажет, что делать, куда повернуть. Мелет отец какую-то ерунду, сам себя, словно малого ребенка, сказками тешит и еще больше наводит уныние, скуку.

— К-куда мне такой чин, — отмахивается Филипп. — Мне бы при начальстве подсказчиком состоять — советовать, к-кому что продать…

— Как ловчее обмануть, — добавляет Яшка.

— Милый, а ты как думал?! — подхватывает Филипп. — В церкви на п-покаянье и то врут. Все простится, только т-торгуй шире.

— Какую тебе еще ширь надо? Разрешили же теперь торговать. Вон у нас в Усладе бывший кабатчик Захар Степаныч пивнушку открыл. Да и ты улов у рыбаков не для себя скупаешь…

— Яшка! — с горечью восклицает Филипп. — К-кутенок ты слепой, ничего не видишь! А я в-вижу. Какая это торговля? Обман! Д-дадут жирком обрасти, а потом облупят, сунут к-коленкой под зад и отправят в теплые края медведей пасти…

— Ну, ну! — дерзко возражает Яшка. — По-славянски в книгах ты читаешь, а в газеты не заглядываешь… Нэп! — громко говорит он. — Знаешь такое слово? Не на один день ввели…

— На неделю? — перебивает Филипп.

— Ну что же! И за неделю многое может случиться. Я прошлое воскресенье на тот берег в Спасское ездил. Кучу газет привез. Весь день читал. Знаешь, что пишут? В верхах спорят, разлад пошел… Одни в левую сторону тянут, другие в правую, третьи говорят — прямо пойдем. Слыхал? Это чем пахнет?..

Яшка все более горячится, нарочно бодрит себя, хотя и не верит в силу своих слов.

Отец с интересом слушает: впервые парень так заговорил. Вон, оказывается, он какой. Подрос за лето, ума набрался, хоть и на острове сидит.

— Вот, вот! — поддакивает Филипп. — Ишь, как ск-кладно выходит. Тебе бы и быть през-зидентом… А то все — скук-ка да т-тоска… Ну, и кто же куда перетянет — вправо или влево?..

Яшка молчит.

— Тебя спрашиваю! Или язык в-вдруг откусил? Чем у них кончится эта др-рака?

Яшка отворачивается, зло сплевывает сквозь зубы.

— Откуда я знаю. Что я, колдун?

Филипп теребит отекшими пальцами ворот розовой рубахи, вышитый черными нитками, шире распахивает поддевку, будто ему стало душно, хотя в эту минуту на солнце набежало одинокое облако. Он простуженно сипит:

— Ты н-не груби! Не колдовать надо, а учиться. П-почему с мальчишек школу бросил? Почему — тетрадку под стол, карандаш — в окошко? Вот теперь н-науку знал бы, помог бы отцу, ответил на все вопросы.

— На ученых, говорят, воду возят.

— А на неучах — н-навоз! Так ты и к навозу руки не прикладываешь. Во дворе по колено в г-грязи утонешь, лопату не возьмешь, чтоб выгрести. П-почему за хозяйство не берешься, коли в ученье не пошел? Все — лень да с-скука… Чего ты хочешь? Как завтра жить будешь?

— А плевать мне на завтрашний день. Ведь сам говоришь, что скоро коленкой под зад дадут.

Опираясь одной рукой о песок, другой о плечо сына, Филипп тяжело встает, поправляет высокий картуз, откидывает с невидящего узенького красноватого глаза прядь волос, твердо говорит:

— Ну, это мы еще поглядим, кто к-кому даст. Удержалась бы г-голова на плечах, а на голове покрышка. Я не один такой обиженный. Мы тоже з-зря в затылке не чешем. Не забыл, каких мы к-кровей?

— Помню.

Филипп оборачивается к Яшке, все еще сидящему на песке, гневно и осуждающе продолжает:

— Плохо помнишь! Р-растил я из тебя орла, а вырастил куренка! Какой ты наследник моему дому?! Смор-рчок! Ты что, и в ячейке своей так слюни распускаешь? Так и говоришь на ваших собраниях — этого не хочу, того не желаю? Т-тебя чему дома отец учил? Эй, Яшка! Не погляжу, что гр-рамотей, газеты читаешь, слова всякие произносишь. Возьму весло, н-начну крестить по спине вдоль и поперек, пока весла не обломаю: вот тебе сторона правая, вот л-левая!..