Шрифт:
— Пошел! Пошел! — сердито кричит Анка. Она выхватывает из-за ошейника промокшую бумажку, разворачивает и читает вслух, быстро бегая по записке глазами:
«…Я, Анка, решительный… вот брошу все и уйду куда глаза глядят… Пропаду… Пускай в ячейке говорят, что из-за девки, из-за своей же комсомолки пропал…»
Дед, подкравшись, заглядывает в бумажку через плечо Анки. Она быстро повертывается.
— Ты что уставился, а? Ты чего глядишь? Тебе прислали, да?
— Да не кричи ты на всю Волгу, — просит дед. — Ведь на том берегу слышно. Я же совсем малограмотный. А если бы и грамотный был, так все равно ничего не увижу…
Анка разорвала записку на мелкие клочки, бросила в воду, приказала Редеде:
— Пошел обратно! Скажи своему хозяину, что ты дурак, если только за этим плыл, а он дурее тебя.
Редедя уныло побрел к воде.
— Ну постой, постой. В хозяина — обидчивый. Иди, я тебе костей дам. Отдохни немного…
Когда Редедя начинает ворчать над костями, Анка отворачивает ему широкое ухо и шепчет:
— Ты, собачина, хорошо плаваешь… Скажи Яшке… знаешь, что скажи…
Последними прощальными лучами солнце освещает Волгу. Одна половина неба голубая, другая розовая. По воде словно пламя разлилось. На том берегу, объятый пожаром, горит и не сгорает высокий лес.
Назар сидит на камне, обняв колени, не сводит глаз с пламенеющей реки. Каждый вечер смотрит он на торжественный и тревожный закат и все не может насмотреться.
На костре затрещало, зашипело. Дед вздрогнул. Вот всегда так: только засмотришься — и уха начинает убегать.
— Анка, расстилай мешковину, собирай на стол!
Анка сидит на дедовой самодельной скамеечке, что-то шьет, — даже головы не подняла.
— Тебе говорю или кому? — прикрикнул Назар.
— Мне.
— Так чего же?..
— Не буду я сегодня ужинать.
Дед даже присвистнул от удивления:
— Нынче не буду, завтра не хочу… Ты что, в монашки записалась, пост на себя наложила? Так ведь рыбу будем есть, а не мясо. Рыбное и монахам разрешается.
Сложив шитво, Анка подходит к деду вплотную, говорит, глядя себе под ноги:
— Некогда мне ужинать. Я поеду зажигать бакен.
— Вот, черви козыри, — еще больше удивляется Назар, — второй раз, что ли? Я уже зажег!
— Ну, я поеду погляжу — хорошо ли горит.
— Еще лучше. Чего ему не гореть-то? Отсюда видно, что горит.
У Анки темнеет лицо:
— Я сказала…
— Ну, ну! Об чем спорить. Не горит так не горит, тебе виднее. Бери весла.
По крутой тропинке, с веслами на плече, Анка торопливо сбежала к причальным мосточкам. С грохотом бросила весла, загремела цепью, сильно толкнула лодку, сама вскочила на нос. Все это получилось у нее почти одновременно.
Назар только головой покрутил:
— Ох, быстра! Ох, ловка!
С бугра он пристально следит за лодкой. Повертевшись возле бакена, Анка гребет на ту сторону.
— Поехала, черви козыри! Дай бог… Тьфу! Какой бог, — она же консомола, чтоб тебе удочку в язык, старый пес. В отца, упрямица! Ничего толком не скажет…
Словно испугавшись чего-то, дед отворачивается в сторону и торопливо шепчет:
— Ни зги не вижу… Как на исповеди, не вру… Глаза туманом застилает…
Теперь Анка каждый вечер ездит сама зажигать бакен. Яшка всегда встречает ее на противоположном песчаном берегу. Он причаливает Анкину лодку, укладывает весла. Парень счастлив, весел; разговаривает громко, руками машет широко.
Потом они уходят в глубь острова, в лес. Впереди ошалело несется Редедя, лая и крутясь волчком.
Сегодня Анка приехала раньше обычного, — солнце еще не коснулось вершин деревьев. До леса не меньше версты — и все песок, мелкий, желтый, сыпучий. Идти тяжело, нога вязнет, позади остается цепочка глубоких следов. Только Редедю ничто не удерживает. Изогнувшись вбок, он мчится впереди; вдруг круто повернется, припадет на передние лапы, схватит полон рот песку, фыркнет, закашляется — и опять несется.
— И что за суматошная собака! — смеется Анка.
Яшка вторит ей тихим смешком:
— Это она перед тобой стелется. Мы оба — так прямо не знаем, чем тебя порадовать.
Анка строго, недоверчиво взглядывает на парня. Он смущенно отводит глаза:
— Право, так! Неужели не веришь?
— Верю, — спокойным, ровным голосом говорит Анка. — Как же без веры жить? — И сама себе убежденно отвечает: — Никак нельзя! Это раньше обманом жили, а теперь запрещено.
Она глубоко вдохнула всей грудью, словно ей легче стало после какой-то тяжелой думы. Потом сказала без всякой связи с разговором: